Война и мир

1.

Война и мир

2. Смысл заглавия

В дореволюционное время слово «мир» имело два буквенных
начертания и два значения: «мiръ» — «вселенная, люди», и «миръ» —
антоним к слову «война».
Точно так же слово «война» означает не только военные действия между
враждующими армиями, но и моральную враждебность людей в мирной
жизни, разделенных социальными и нравственными барьерами.
Существует легенда, что Толстой якобы использовал в названии слово
«міръ» — в значении «вселенная, люди». Однако все прижизненные
издания романа Толстого выходили под названием «Война и миръ».
Рассмотрим различные версии возникновения этой легенды.

3. Война и мир

«Война и мир» — это не роман, описывающий, какие происходили события с
людьми, как они боролись за счастье, как они интриговали, совершали
действия, — это рассказ о том, что случилось с народом. Единство «Войны
и мира» — это единство рассказа о народном самосознании, о внутренних
решениях народа, ставших, по мнению Толстого, причиной победы.
В толстовских романах сознание людей находится в постоянном противоречии
с действием. Толстой делает из этого не только тот вывод, что люди живут в
ложно построенном мире, в мире, разумность которого запоздала, но и тот
вывод, что сознание вообще невозможно и как бы не существует. Отсутствие
истинного самосознания у Толстого присуще всем — и лживой Элен, которой
иезуиты подсовывают казуистические оправдания, и правдивому Пьеру,
который дал слово Андрею Болконскому, что он не поедет к Анатолю, и сейчас
же подобрал доказательства, почему он может нарушить это слово.

4.

Толстой считал, что его герои горячились, негодовали, но они «все были
только лошадьми, мерно ступавшими по огромному колесу истории,
производившими скрытую от них, по понятную для нас работу» (14, 60).
Но люди думают, и думают они словами, они принимают решения — тоже
словесные.
Толстой знает, что самосознание людей, их мнение о причинах их собственных
поступков не совпадают с истинной необходимостью этих поступков. Он
делает из этого крайние выводы и говорит, что существует «подделывание
причин под неизбежные явления» (14, 125).
В другом месте Толстой пишет: «Из этого только следует, что слова ничего не
значат и не служат выражением дела… Вся кажущаяся странность состоит
только в том, что мы хотим разумно объяснить то, что делается неразумно.
Охотник всегда лжет, и военный человек всегда лжет — это так же неизбежно,
как то, что у старого кавалериста кривые ноги» (14, 89).

5.

«Но не Наполеон и не Александр, не
Кутузов и не Талейран будут моими
героями, я буду писать историю людей,
более свободных, чем государственные
люди, историю людей, живших в самых
выгодных условиях жизни, людей,
свободных от бедности, от невежества и
независимых, людей, не имевших тех
недостатков, которые нужны для того,
чтобы оставить следы на страницах
летописей, но глупый человек не видит
этих следов, не выразившихся в мишурном
величии, в книге, в важном звании, в
памятнике, он видит их только в
дипломатическом акте, в сражении, в
написанном законе».

6. Французский язык

«Война и мир» начинается, как пьеса. Она начинается
репликой фрейлины Анны Павловны Шерер. Реплика
вводит нас сразу в эпоху, когда перекраивалась по
многу раз карта Европы.
Ремарка о том, кто говорит, где говорит, кому говорит
и когда происходит вся сцена, — дается только после
восьми строк разговора. В этих строках только два
слова русских.
Толстой щедро ввел, начиная с этой главы, в свою
книгу
французский
язык.
Ему
показалось
правильным, чтобы аристократы того времени
говорили так, как они говорили, то есть пофранцузски. Он хотел показать, что такие люди, как
Андрей Болконский, как Наташа Ростова, как отец ее,
старый граф Ростов, — все они, плохо или хорошо
зная по-французски, оставались русскими людьми —
хорошими или плохими.
Французский язык тогда реально входил в
образование дворянина, и Толстой, знавший
несколько языков, сны видел на французском языке.

7. Попытка найти независимых людей не удалась в романе

Салон фрейлины Шерер осужден и показан почти сатирически. Он наполнен несвободными,
своекорыстными людьми. Между тем первоначально сама фрейлина была задумана, как женщина
независимая, которая даже и не чувствовала себя фрейлиной.
Но только чужой для этого салона Пьер стал героем. Только Болконский, презирающий салон
Шерер, мог стать другом Пьера. Только Кутузов, осуждаемый этим салоном, оказался героем книги.
Пьер — незаконный сын вельможи, воспитанный в якобинской Франции; он чужд
дворянской России и по рождению и по воспитанию. Незаконность его нужна Толстому для
того, чтобы выделить героя из того общества, которое автор как будто любит, вернее, хотел
бы любить.
У Пьера как бы нет матери. Толстой в конце давал разговор Пьера с одной из княжон. Он
спрашивал кузину о том, кем была его мать, и получал уклончивые ответы.
Толстой выбросил эти строки из корректуры.
Незаконность Пьера дается как утверждение: она не случайна.
Человек, положение которого неопределенно в обществе, часто становится героем в литературе.
Младшие сыновья, лишенные наследства, пасынки, падчерицы, принцы, вытесненные
узурпаторами, — живут в романах. Кандид — герой Вольтера, который назвал его именем
философский роман, Оливер Твист, Том Джонс Найденыш и многие другие герои романов —
незаконные дети, и роман узаконивает их тем, что превращает их имена в названия книг.

8.

….В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский,
муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с
определенными и сухими чертами. Все в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого
мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою оживленною женой.
Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на
них, и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц лицо его хорошенькой
жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от
нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел все общество.
— Вы собираетесь на войну, князь? — сказала Анна Павловна.
— Генералу Кутузову угодно меня к себе в адъютанты…
— Et Lise, votre femme? (А Лиза, ваша жена?)
— Она поедет в деревню.
— Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?
— … — сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к
посторонним, — какую историю нам рассказал виконт о m-lle Жорж и Бонапарте!
Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший
с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь,
сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся
лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброй и приятной улыбкой.
— Вот как!.. И ты в большом свете! — сказал он Пьеру.
— Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер. — Я приеду к вам ужинать, — прибавил он тихо, чтобы не
мешать виконту, который продолжал свой рассказ. — Можно?
— Нет, нельзя, — сказал князь Андрей, смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно
спрашивать. Он что-то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и мужчины
встали, чтобы дать им дорогу….

9.

…Поблагодарив Анну Павловну за ее обворожительный вечер, гости стали
расходиться.
Пьер был неуклюж. Толстый, выше обыкновенного роста, широкий, с огромными
красными руками, он, как говорится, не умел войти в салон и еще менее умел из него
выйти, то есть перед выходом сказать что-нибудь особенно приятное. Кроме того, он
был рассеян. Вставая, он вместо своей шляпы захватил треугольную шляпу с
генеральским плюмажем и держал ее, дергая султан, до тех пор, пока генерал не
попросил возвратить ее. Но вся его рассеянность и неуменье войти в салон и
говорить в нем выкупались выражением добродушия, простоты и скромности. Анна
Павловна повернулась к нему и, с христианскою кротостью выражая прощение за его
выходку, кивнула ему и сказала:
— Надеюсь увидеть вас еще, но надеюсь тоже, что вы перемените свои мнения, мой
милый мсье Пьер, — сказала она.
Когда она сказала ему это, он ничего не ответил, только наклонился и показал всем
еще раз свою улыбку, которая ничего не говорила, разве только вот что: «Мнения
мнениями, а вы видите, какой я добрый и славный малый». И все и Анна Павловна
невольно почувствовали это….

10.

Друзья молчали. Ни тот, ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, князь
Андрей потирал себе лоб своею маленькою ручкой.
— Пойдем ужинать, — сказал он со вздохом, вставая и направляясь к двери.
Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. Все, от салфеток до серебра, фаянса и
хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых
супругов. В середине ужина князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что-нибудь на
сердце и вдруг решающийся высказаться, с выражением нервного раздражения, в каком Пьер никогда
еще не видал своего приятеля, начал говорить:
— Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь
себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты
выбрал, пока ты не увидишь ее ясно, а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком,
никуда не годным… А то пропадет все, что в тебе есть хорошего и высокого. Все истратится по мелочам.
Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего-нибудь впереди, то на
каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя все кончено, все закрыто, кроме гостиной, где ты
будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом… Да что!..
Он энергически махнул рукой.
Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на
друга.
— Моя жена, — продолжал князь Андрей, — прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с
которою можно быть покойным за свою честь; но, Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть
женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.

11.

Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который,
развалившись, сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его
сухое лицо все дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался
потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем
безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в минуты раздражения.
— Ты не понимаешь, отчего я это говорю, — продолжал он. — Ведь это целая история жизни. Ты
говоришь, Бонапарте и его карьера, — сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. — Ты говоришь,
Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к своей цели, он был свободен, у него
ничего не было, кроме его цели, — и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной — и, как скованный
колодник, теряешь всякую свободу. И все, что есть в тебе надежд и сил, все только тяготит и раскаянием
мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество — вот заколдованный круг, из которого я
не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не
знаю и никуда не гожусь. Я хороший болтун, — продолжал князь Андрей, — и у Анны Павловны меня
слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины… Ежели бы ты
только мог знать, что это такое эти порядочные женщины и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм,
тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем — вот женщины, когда они показываются так, как они есть.
Посмотришь на них в свете, кажется, что что-то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя,
не женись, — кончил князь Андрей.
— Мне смешно, — сказал Пьер, — что вы себя, себя считаете неспособным, свою жизнь —
испорченною жизнью. У вас все, все впереди. И вы…
Он не сказал, что вы , но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в
будущем.
«Как он может это говорить!» — думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств
именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и
которые ближе всего можно выразить понятием — силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя
Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он
все читал, все знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели
часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему
особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.
В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес,
чтобы они ехали.

12.

— Я конченый человек, — сказал князь Андрей. — Что обо мне говорить? Давай говорить о
тебе, — сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям. Улыбка эта в то же
мгновение отразилась на лице Пьера.
— А обо мне что говорить? — сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую
улыбку. — Что я такое? Незаконный сын! — И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он
сделал большое усилие, чтобы сказать это. — Sans nom, sans fortune… И что ж, право… — Но
он не сказал, что право. — Я свободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, что мне
начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.
Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом,
все-таки выражалось сознание своего превосходства.
— Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе
хорошо. Выбери, что хочешь; это все равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты
ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и
все…

13. XII князь Василий и Анна Павловна

Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он
боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила
успокоить его.
— Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде , — сказала она, с
особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово, — я знаю
его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем… Они еще
молоды… — Она наклонила голову и прибавила шепотом: — Исполнил ли он
последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже
быть не может; его необходимо приготовить, ежели он так плох. Мы,
женщины, князь, — она нежно улыбнулась, — всегда знаем, как говорить эти
вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я
привыкла уже страдать.
Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны
Михайловны трудно отделаться.

14. Перейдем к действию романа

Умирает старик — могучий красавец Кирилл Безухов.
В другом доме танцуют англез (бальный танец). Толстой подчеркивает переход. В XVIII главе
он пишет: «В то время как у Ростовых танцевали в зале шестой англез под звуки от усталости
фальшививших музыкантов и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом
Безуховым сделался шестой уже удар».
Идет большой показ того, что происходит в доме умирающего. Безухова соборуют.
Одновременно идет борьба за наследство. Она обозначена в романе «мозаиковым портфелем»,
в котором лежит письмо старика к государю: портфель находится под подушкой больного,
портфель характеризован, он выделен, укрупнен. Идет разговор о портфеле; въезжает карета с
Пьером. Действие сосредоточено в одном месте. Портфель крадут во время соборования.
Все время подчеркивается мозаиковый портфель. Слово портфель упомянуто три раза: идет
реальная борьба. На следующей странице портфель упомянут четыре раза: это центр
внимания, это знак борьбы за наследство.

15.

В то время как у Ростовых танцевали в зале шестой англез под звуки от усталости
фальшививших музыкантов и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом
Безуховым сделался шестой уже удар. Доктора объявили, что надежды к выздоровлению
нет; больному дана была глухая исповедь и причастие; делали приготовления для
соборования, и в доме была суетня и тревога ожидания, обыкновенные в такие минуты.
Вне дома, за воротами, толпились, скрываясь от подъезжающих экипажей, гробовщики,
ожидая богатого заказа на похороны графа. Главнокомандующий Москвы, который
беспрестанно присылал адъютантов узнавать о положении графа, в этот вечер сам
приезжал проститься с знаменитым екатерининским вельможей, графом Безуховым.
Великолепная приемная комната была полна. Все почтительно встали, когда
главнокомандующий, пробыв около получаса наедине с больным, вышел оттуда, слегка
отвечая на поклоны и стараясь как можно скорее пройти мимо устремленных на него
взглядов докторов, духовных лиц и родственников. Князь Василий, похудевший и
побледневший за эти дни, провожал главнокомандующего и что-то несколько раз тихо
повторил ему.
Проводив главнокомандующего, князь Василий сел в зале один на стул, закинув высоко
ногу на ногу, на коленку упирая локоть и рукою закрыв глаза. Посидев так несколько
времени, он встал и непривычно-поспешными шагами, оглядываясь кругом испуганными
глазами, пошел чрез длинный коридор на заднюю половину дома, к старшей княжне.
Находившиеся в слабо освещенной комнате неровным шепотом говорили между собой и
каждый раз замолкали и полными вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь,
которая вела в покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто-нибудь выходил из
нее или входил в нее.

16.

Пьер оказывается зрителем (не понимающим того, что происходит перед ним) борьбы за
наследство.
Действует княгиня Анна Михайловна Друбецкая: она узнала, что в мозаиковом портфеле
лежит письмо старика Безухова к государю императору; письмо содержит просьбу об
усыновлении Пьера, и там же умирающий назначает Пьера законным наследником всего
состояния.
По отношению двора к старику Безухову письмо это должно быть удовлетворено.
Борьбу ведут отрицательные герои с отрицательными.
Боковой наследник, князь Василий, хочет похитить наследство у любимого сына своего
друга.
Антагонистом является весьма далекая родственница Друбецкая, которая заранее
оговаривает перед непонимающим Пьером плату за свою услугу. Все это построено
сложно, точно и как бы высокомерно.

17. Сцена коротка, внятна и дана расчлененной: у нее есть видимый центр — портфель

Князь Василий как бы бездействует, передав борьбу своей помощнице: …Князь Василий сидел на
кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали
и, опустившись, казались толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух
дам….
«— Я и не знаю, что в этой бумаге, — говорила княжна, обращаясь к князю Василию и указывая на
мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у
него в бюро, а это забытая бумага…
• Она хотела обойти Анну Михайловну, но Анна Михайловна, подпрыгнув, опять загородила ей
дорогу.
— Я знаю, милая, добрая княжна, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель, и так
крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княжна, я вас прошу, я вас умоляю,
пожалейте его.
Княжна молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что ежели
она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко,
но, несмотря на то, голос ее удерживал всю свою сладкую тягучесть и мягкость».
Анна Михайловна завладевает портфелем, так как Курагину становится ясным, что его
антагонистка пойдет на открытый скандал. Она по своему происхождению родовитый человек, ее
нельзя заставить молчать.

18.

….Пьер ничего не понимал и молча, застенчиво краснея, смотрел на княгиню
Анну Михайловну. Переговорив с Пьером, Анна Михайловна уехала к
Ростовым и легла спать. Проснувшись утром, она рассказывала Ростовым и
всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Она говорила, что граф
умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только
трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до
того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез и что она не знает
— кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так все и всех
вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или
Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на
это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца. «Это
тяжело, но это поучительно: душа возвышается, когда видишь таких людей,
как старый граф и его достойный сын», — говорила она. О поступках княжны
и князя Василья она, не одобряя их, тоже рассказывала, но под большим
секретом и шепотом…..
Богатство Пьера не делает его счастливым, он сам становится добычей.

19. Богатство Пьера не делает его счастливым, он сам становится добычей

Интрига как бы восстанавливается в третьей части. По воле князя Василия Пьера приглашают жить в
доме Курагиных, он вынужден встречаться с Элен. Курагины создают видимость, что Пьер ею увлечен.
Его оставляют с Элен вдвоем, но ничего похожего на признание в любви не происходит. Наконец Пьер
однажды спросил Элен — довольна ли она нынешним вечером. Начинается совершенно незначительный
разговор. В соседней комнате совещаются родители. Оказывается, что ничего не произошло. Князь
Василий скорыми шагами входит в комнату, в которой находятся Пьер и Элен, и радостно заявляет:
«Жена мне все сказала!»
Пьер растерян. Он говорит: «— Элен!»
Она отвечает: «— Ах, снимите эти… как эти… — она указывала на очки».
Пьер растерянно снимает очки, нагибается и хочет поцеловать руку Элен, но она «…быстрым и грубым
движением головы перехватила его губы и свела их с своими».
Теперь поцелуй вырван, как портфель. Все сделано четко, грубо. Князь Василий — победитель.
Растерянный Пьер произносит для него ничего не значащие слова, что он любит Элен.
В привычной форме показано нечто новое — реальное, грубое и разоблачительное.
Пьер виноват в том, что он подчиняется обычному.

20.

Княжна Элен улыбалась; она поднялась с той же неизменяющеюся
улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную.
Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющом и мохом,
и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она прошла
между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но
всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право
любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по
тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала,
подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было
в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно
было за свою несомненную и слишком сильно и победительно
действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить
действие своей красоты.

21.

Толстой назвал героев-аристократов
милыми и близкими ему, автору; но
таких аристократов в самом
произведении нет.
Салон Шерер — это мануфактура
для производства лжи. Шерер —
участница многих сделок; она
пытается свести Анатоля Курагина с
княжной Марьей Болконской; она и
ее салон то за Кутузова, то против
Кутузова. «Милые» люди оказались
авторами ложного толкования
истории; роль аристократии в
произведении разоблачена.

22.

Толстой начал роман с мыслью о декабристах.
Декабристы были дворяне, но это были люди
избранные из дворян. Толстой считал, что над
мусором жизни прошел магнит, который
вытянул все железо, но временами Толстой
видел не мусор, а формы жизни, в которых
принимали участие его родные, весь его род. Он
дорожил этим хрусталем или русским стеклом,
его звоном. Он хотел воспеть эту жизнь, но
когда он начинал ее исследовать в описаниях, в
столкновениях, она рассыпалась в его руках. В
какой-то мере он знал это.

23. Наташа Ростова

В чём секрет освежающего и обновляющего влияния Наташи Ростовой на интеллектуальных героев «Войны
и мира»? Кто такая Наташа? Пьер отказывается дать точный ответ на этот вопрос: «Я решительно не знаю,
что это за девушка, я никак не могу анализировать её». В отличие от Андрея и Пьера, Наташа никогда не
задумывается над смыслом жизни, но этот смысл раскрывается в том, как она живёт. По отношению к
Наташе оказываются бессильными всякие общие определения: нельзя ответить, умна она или глупа. Пьер
говорит: «...не удостаивает быть умной». «Не удостаивает» - потому что выше и сложнее понятий
«глупости» и «ума». Каков источник обновляющей силы Наташи? Почему общение с ней и даже
воспоминание, «представление её» делают ненужными размышления о смысле жизни: она сама и есть этот
смысл? Прежде всего Наташа более, чем кто-либо из людей дворянского круга, непосредственна. Она
чувствует живую жизнь по-своему, не анализируя её. Она познаёт мир, обходя рациональный, логический
путь, прямо и целостно, как человек искусства. В ней воплощаются лучшие свойства женского существа:
гармония духовного и телесного, естественного и нравственного, природного и человеческого. Она обладает
высшим даром женской интуиции - прямым, нерассудочным ощущением правды. Вспомним характерный
эпизод из жизни Наташи. Однажды она обращается к Соне с вопросом, помнит ли та Николая. Для Сони
странен этот вопрос, и в ответ на её недоуменную улыбку Наташа поясняет: «„Нет, Соня, ты помнишь ли его
так, чтобы хорошо помнить, чтобы всё помнить... И я помню Николеньку, я помню, — сказала она. - А
Бориса не помню. Совсем не помню..." - „Как? Не помнишь Бориса?" - спросила Соня с удивлением. „Не то
что не помню, - я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его я закрою глаза и помню, а Бориса
нет (она закрыла глаза), так, нет - ничего!"

24.

Вопросы Наташи при всей кажущейся их нелепости полны серьёзного смысла.
У неё особая память, образная, живая и по-своему мудрая. Борис живёт в
памяти Наташи в общих чертах, размытых и непроясненных, а Николай - в
ярких жизненных красках. Эта разная память о разных людях несёт в себе
ощутимую, но несформулированную их оценку. Борис Наташе плохо
помнится, потому что он примитивнее и живого и сложного Николая. Именно
живым и непосредственным ощущением ценностей жизни Наташа обновляет
общающихся с нею людей. Она живёт свободно и раскованно, однако все её
поступки согреты изнутри скрытой теплотою нравственного чувства, глубокой
религиозностью, которую она с рождения впитала из русской атмосферы
ростовского дома. Народное в Наташе превращается в инстинктивнобезотчётную силу всего её существа, и проявляется оно легко, непринуждённо.
Вспомним русскую пляску Наташи в имении дядюшки: «Где, как, когда
всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, - эта
графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда
взяла она эти приёмы, которые pas de chale давно должны были вытеснить? Но
дух и приёмы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские,
которых и ждал от неё дядюшка...

25.

Она сделала то самое и так вполне точно это сделала, что Анисья Фёдоровна, которая тотчас подала ей
необходимый для её дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую
чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье,
и в отце Анисьи, и в тётке, и в матери, и во всяком русском человеке». В мирной жизни Наташа Ростова
пробуждает в людях нравственные ценности, которые спасут Россию. «Мирок», который формируется
вокруг неё, является прообразом большого «мира» 1812 года. Во всех своих поступках и душевных
проявлениях Наташа безотчётно следует законам простоты, добра и правды. В неё влюбился Борис. И
раз о браке с ним не может быть и речи, мать говорит Наташе, что Борису неприлично ездить в
ростовский дом. «Отчего же не надо, коли ему хочется, — возражает Наташа. - Пусть ездит. Не замуж, а
так». В ответе Наташи - отрицание тех признанных в дворянском кругу сословных ограничений, которые
исчезнут в ходе Отечественной войны. Однако Толстой показывает и внутренний драматизм той че
ловечности, которую несёт в себе жизнелюбивая и непосредственная героиня. Пьер никак не может
понять и уяснить для себя, почему невеста князя Андрея, так сильно любимая и милая Наташа,
променяла Болконского на «дурака» Анатоля. Однако Толстой считал это событие «самым важным
местом романа», его «узлом». Почему? Заметим, что такая беда угрожает не только Наташе. Когда
Курагины приезжают в Лысые Горы сватать Анатоля к княжне Марье, старик Болконский даже в мыслях
не допускает, чтобы этот пустой человек как-то поколебал семейный порядок. Но он ошибается. Княжна
Марья попадает под власть бесстыжих глаз. В их нагло-свободном взгляде есть притягательная, соблазняющая сила. Миры Ростовых и Болконских олицетворяют собою семейные уклады, в которых
живы сословные традиции. Третье семейное объединение, Курагиных, таких традиций совершенно
лишено. И вот когда эгоистическое курагинское начало вторгается в мир этих патриархальных семей, в
них происходит кризис.

26.

Что притягательно в Анатоле для Марьи и Наташи? Свобода и независимость.
Ведь и княжна Марья, и Наташа тоже хотят жить свободно, без принятых в их
семьях условностей. Иначе откуда бы взялось Наташино «не замуж, а так»?
Графиня смотрит на своеволие Наташи как на ребячество. Но в этом своеволии
есть стремление освободиться от власти внешних, навязанных свыше
сословных норм. Поступок Наташи - из ряда вон выходящее событие. Марья
Дмитриевна Ахросимова говорит: «Пятьдесят восемь лет прожила на белом
свете, а такого сраму не видела». Случайно ли сближение Наташи именно с
Курагиным? Нет ли сходства в стиле жизни Наташи и Анатоля? По-видимому,
не случайно, и такие общие точки между Наташей и Анатолем есть. Толстой
так характеризует Анатоля: «Он не был в состоянии обдумать ни того, как его
поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или
такого его поступка». Анатоль безгранично свободен в своём эгоизме. Он
живет стихийно, легко и уверенно.

27. Картины боя даются в противоречии

Наполеон описывается не как мыслящее существо, а как актер, играющий
определенную роль. Все время показывается, что происходит в
действительности и как, не соответствуя этой действительности, не совпадая с
ней, действует человек, который думает, который считает, что он управляет
боем. Действия его описаны коротко, выбраны поступки мелочные — такие,
как утренний туалет, насморк, повторение ненужных (как будто бы)
приказаний.
Наполеон показан так, как можно показать танцующего на экране
телевизора или говорящего, выключив звук.

28.

Часть 2 глава 2 Кутузов
1 том часть 3 16 глава – Андрей Болконский

29. Андрей Болконский, Багратион, Тимохин и Тушин

Андрей Болконский кажется сперва любимым героем Толстого. Ему он передал свои заветные мысли. Перед
ним преклоняется Пьер. Его уважает Кутузов. Его любят солдаты. Ему завидует Николай Ростов. Он адъютант
и стремится не столько к строевой службе, как к военному руководству. Но этот человек не включен в работу.
То пристальное внимание, с которым относится Толстой к Андрею Болконскому, не до конца оправдано.
Военные действия решаются профессиональными военными, правда Кутузов по происхождению аристократ,
но князь Багратион, принадлежащий другому народу, для старой Москвы не аристократ, не знатный человек.
Тушин и Тимохин скорее разночинцы, чем дворяне; они интеллигенты, как Тушин, или люди, выслужившиеся
из солдат, как Тимохин. Тот офицер, который в бою под огнем вел в атаку солдат мимо Багратиона, даже не
назван по имени; эти люди не аристократы, но они действуют и побеждают.
Андрей Болконский, как бы случайно, без воли автора, став полковым командиром на Бородинском поле, имеет
при себе Тимохина, и Тимохин дает нам ощущение полного понимания того, что происходит.
Болконский мечтал о блистательном подвиге, о мгновенном решении стратегического задания. Он желал не
только подвига, а «Тулона». Тулон — это военное действие, которое выдвинуло Наполеона из рядов армии.
Ко времени Бородинского боя Андрей Болконский понимает и другое: что «успех никогда не зависел и не
будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа…, а… от того чувства, которое есть во
мне, в нем, — он указал на Тимохина, — в каждом солдате».
Здесь Толстой хочет сделать князя Андрея носителем своих военных мыслей.
Но замкнутый, гордый, все подвергающий анализу Андрей противоречит основной мысли Толстого о
значении роевого хода истории, — о том, что она совершается не только не по воле одного какого-нибудь
человека, а вообще как бы самодвигается.

30.

Война дважды изменяет масштабность мыслей Андрея
Болконского, и обожаемый Наполеон и ненавидимый
Анатоль Курагин оказываются равно ничтожными перед
лицом смерти.
Ранение Андрея Болконского создает новое состояние героя
и примиряет его с Наташей. Война облагораживает Андрея
Болконского, но Андрей Болконский ничего не изменяет в
ходе войны.

31.

Герои-аристократы были выбраны, как люди свободные, могущие выразить свое отношение к
жизни. Он писал в одном из предисловий: «В сочинении моем действуют только князья,
говорящие и пишущие по-французски, графы и т. п., как будто вся русская жизнь того времени
сосредоточивалась в этих людях. Я согласен, что это неверно и нелиберально, и могу сказать один,
но неопровержимый ответ. Жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне неинтересна
и наполовину непонятна, жизнь аристократов того времени, благодаря памятникам того времени и
другим причинам, мне понятна, интересна и мила».
Искусство, мастерство, анализ жизни нужны Толстому иному. Не только госпожа Шерер и ее собеседник
князь Василий, но и все общество их оказалось в романе, если не считать семьи Ростовых, не
интересным, но милым и не свободным.
Уже во второй главе в салоне Шерер появляется человек самой низшей иерархии — массивный, толстый
молодой человек, незаконный сын вельможи графа Безухова — Пьер. Он огромен и несвойствен месту, в
котором появляется. Он противоречит аристократическому салону свободой своих решений.
В горящей Москве Пьер хочет убить Наполеона, но вместо этого он спасает девочку из огня. По-новому
потом видит жестокости войны, становясь пленным среди пленных; достигает равенства с людьми,
достигнув равенства в бедствии. Плен Пьера — это его уход в народ. Это предчувствие или замена
ненаписанного романа «Труждающиеся и обремененные».

32. Кутузов под Бородином и на тарутинской позиции  

Кутузов под Бородином и на тарутинской позиции
Одна десятитысячная планов и замыслов писателя осуществляется. Анализируя людей и их поступки,
Толстой всегда доводил сразу для себя их характеристику до полной ясности — противоречащей
обыденному, привычному, но часто изменял первоначальную мотивировку.
В планах книги назначение Кутузова определяется как случай: «Разве не было тысяч офицеров, убитых
во времена войн Александра, без сравнения более храбрых, честных и добрых, чем сластолюбивый,
хитрый и неверный Кутузов?».
Толстой передумал, перерешил. Он ввел черты женолюбия Кутузова даже в описании полководца на
Бородине, но организовал весь характер полководца на понимании им ложности слов суетных решений и
умении выждать.
Через знание Кутузова Толстой хотел разоблачить ложную военную науку, которую фельдмаршал будто
бы презирал.
Он хотел показать Кутузова привычно дремлющим и умно апатичным. Это было не до конца верно, и
Толстой преодолел эту схему, создав противоречивый и глубокий характер. Кутузов спокойно храбр.
Военный опыт и храбрость позволяют ему требовать от подчиненных тяжелых жертв.

33.

Кутузов был дважды тяжело ранен: на штурме Измаила и на перевале у Ялты.
Толстой, описав сцену, как спокойно посылает старик Кутузов Багратиона задержать армию Наполеона и как со
старческой проницательностью главнокомандующий говорит о будущих боях, показывает Кутузова совсем
близко: Болконский едет с ним в одной коляске: «…ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него,
чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший
глаз».
Багратион сперва задерживает Мюрата переговорами, потом находит момент для нанесения удара, и
наступление французов на время остановлено. Получив командование над всей русской армией, Кутузов
продолжает отступление, потом дает сражение на Бородинском поле.
Толстой считает, что Бородинское поле — не позиция — это просто одно из мест в России. Он думает, что
никакого выбора позиции Кутузовым не было сделано. Но Бородинское поле расположено между двумя
реками, между Москвой-рекой и Нарой. Это междуречье, перерезанное ручьями. Наполеон стеснен в маневре и
должен прорываться прямыми атаками. Но Наполеон — это Толстой тоже считает случайным — выходит на
фланг русской позиции и стремится прижать наши войска к Москве-реке. Кутузов перебрасывает войска на
фланг, русская армия сражается в наскоро созданных флешах; сопротивление так сильно, что удар Наполеона
задержан. Он не решается, находясь так далеко от Франции, ввести в бой старую гвардию. Сражение
прерывается. Русская армия отступает. Обе армии обессилены.
Наполеон сохранил резервы в наступательном бою и ослабил этим удар. Кутузов сохранил резервы в обороне.
Русские отступили, не оставив неприятелю ни одного орудия и даже ни одного разбитого колеса: отступили,
сохранив возможность маневрировать.
Кутузов самостоятельно, никого не спрашивая, против воли своего штаба принимает решение не давать
сражения перед Москвой, а отдать город неприятелю. Он отступает, но не на север, где он должен был стать,
чтобы защитить резиденцию государя императора в Петергофе, а на юг, защищая дорогу на хлебородные
губернии и на Тулу. Он получает новые подкрепления, снабжает их оружием, сделанным на тульском заводе,
успевает изменить некоторые особенности вооружения, увеличивает свою кавалерию, заново вооружив казачье
пополнение.

34.

То, что делает Кутузов, — было маневром, смело использующим своеобразие русской армии, ее устойчивость и
способность наносить удары.
Оттесненный обходом Наполеона с первоначальных позиций, Кутузов останавливает наступление Наполеона
ударом на тыл его армии.
Толстой, с великим умением видеть все собственными глазами, понял, что Кутузов — человек особого
военного склада.
Он характеризует мысли Кутузова перед известием о выходе Наполеона из Москвы: «Они должны понять
(думает про государя и его окружение старый военачальник), что мы только можем проиграть, действуя
наступательно. Терпение и время, вот мои воины-богатыри!»
Кутузов умел выжидать, и в этом отношении Толстой совершенно прав, но он не прав, когда думает, что
военное искусство не существует и не существовало никогда и что все умение Кутузова состояло в том, что он
отказывался дать сражение и считал всякий маневр вредным и невозможным.
Толстой показывает спокойствие Кутузова на Бородине. Дорого стоило это спокойствие фельдмаршалу. По
натуре Кутузов был неудержимо вспыльчив. Сам Толстой так описывает припадки гнева Кутузова: «И, трясясь,
задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда
валялся по земле от гнева, он напустился на Эйхена, угрожая руками, крича и ругаясь площадными словами».
Кутузов был вспыльчив, активен, но сражался всю жизнь — и в турецкой кампании, и в Отечественной войне
— отступая. Это было его военное решение, а не результат его характера. И состояние Кутузова на Бородине
было, вероятно, состоянием несдержанной ярости, которая вылилась наружу при донесении немца Вольцогена
о том, что наши войска разбиты и отступают. Он никому, не передавал права оценивать положение армии,
потому что он сам знал не только что происходит, но и для чего это происходит, его решение, в конечном счете,
определит ход не только сражения, но и всей войны.

35. Конец «Войны и мира», Платон Каратаев и сон Николеньки Болконского

Толстой стремится понять силу народа, который разбил Наполеона
Толстой знал крестьянскую Россию; он вырос в Ясной Поляне, жил два года восемь месяцев на Кавказе среди казаков,
ходил с походами волонтером, сидел у солдатского костра; видал солдат в Севастополе.
В докладной записке написано:
«…солдат существо, движимое одними телесными страданиями, солдат существо грубое, грубеющее еще более в
сфере лишений, трудов и отсутствия оснований образования, знания образа правления, причин войны и всех чувств
человека».
Конечно, солдат 1812 года знал, стоя на Бородинском поле, цели войны, но в Платоне Каратаеве нет черт
профессионального солдата старой русской армии, и он про войну не говорит.
Платон Каратаев именно не солдат, и это подчеркнуто в романе, хотя Толстой и отмечает, что «Платону Каратаеву
должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом».
Считая, что Платон Каратаев сдан на службу приблизительно двадцати одного года, видишь, что он пробыл на службе
больше двадцати пяти лет. Значит, он участвовал в походах восьмидесятых годов XVIII века, по времени мог бы быть
солдатом суворовской школы.
Русский же солдат эпохи походов Суворова был хорошо обучен, инициативен и понимал свой маневр.
Но Толстой сообщает только, что Платон Каратаев «неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и
часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был».
Появился этот образ в конце «Войны и мира», в описании пути русских пленных, идущих за отступающей армией
Наполеона.

36. ПЛАТОН КАРАТАЕВ

Образ построен на одной черте, последовательно проведенной: черта эта — «круглость», «законченность» и «спорость» (разг.
«быстрота»).
Про Каратаева сказано: «аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим движеньями,
разувшись, человек развесил свою обувь на колышки…» и дальше: «Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и
круглое в этих спорых движениях…»
В следующей главе мы читаем: «Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего-то
круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях
была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил как бы всегда собираясь
обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие, нежные глаза были круглые».
Каратаев дал Пьеру возможность понять иное мироощущение, не основанное на злой пружине власти и жестокости.
Каратаев «не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие были
проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела
смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал».
Каратаев говорит изречениями, которые сам не замечает и даже не может повторить: «Он, видимо, никогда не думал о том, что
он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность».
Каратаев не отдельный, не выделенный человек, он все умеет делать «не очень хорошо, но и не дурно».
Он пел песни, но «не так, как поют песенники, знающие, что их слушают…»
То, что говорит Платон Каратаев, как бы очищено, обобщено и характеризовано, как особый дух «простоты и
правды».
«Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят
солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают
вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати».

37. В третьей редакции плена появляется образ Платона Каратаева Каратаев перестраивает сознание Пьера своей народной мудростью

Сцена казни невинных людей, объявленных
поджигателями, сламывает Пьера:
«С той минуты, как Пьер увидал это страшное
убийство, совершенное людьми, не хотевшими
этого делать, в душе его как будто вдруг
выдернута была та пружина, на которой все
держалось и представлялось живым, и все
завалилось в кучу бессмысленного сора».
Пропала вера в «благоустройство мира, и в
человеческую, и в свою душу, и в бога».
Очнулся
Пьер,
увидав
разувавшегося
Каратаева. Он увидел и, как ему показалось,
понял
основы
иного,
народного,
не
государственного и не личного самосознания.

38.

Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым),
и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон, и Пьер почувствовал,
что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и
соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него — желание,
чтобы поскорее сделалось что-то страшное, что должно было быть сделано. Пьер оглядывался
на своих товарищей и рассматривал их.
Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный,
мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет сорока пяти, с
седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик, очень
красивый, с окладистой русой бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый,
худой малый, лет восемнадцати, в халате.
Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять — по одному или по два? «По два», —
холодно-спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат, и
заметно было, что все торопились, — и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать
понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и
непостижимое дело.
Чиновник-француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников и прочел порусски и по-французски приговор.
Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух
острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и, пока принесли
мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника.
Один все крестился, другой чесал спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты,
торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.

39.

Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из-за рядов и
остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, что будет.
Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов
грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками
что-то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами и эти двое смотрели
на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря
тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них
их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный взрыв поразил
его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью-то кровь и бледные испуганные
лица французов, опять что-то делавших у столба, дрожащими руками толкая друг друга.
Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же
вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.
На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он
читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто же это делает
наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» — на секунду блеснуло в
душе Пьера.

40.

— Стрелки 86-го, вперед! — прокричал кто-то. Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером, —
одного. Пьер не понял того, что он спасен, что он и все остальные были приведены сюда
только для присутствия при казни. Он со все возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни
успокоения, смотрел на то, что делалось. Пятый был фабричный в халате. Только что до него
дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от
него). Фабричный не мог идти. Его тащили под мышки, и он что-то кричал. Когда его подвели
к столбу, он вдруг замолк. Он как будто вдруг что-то понял. То ли он понял, что напрасно
кричать, или то, что невозможно, чтобы его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки
вместе с другими и, как подстреленный зверь, оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.
Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство и волнение его и
всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени. Так же как и другие, этот
пятый казался спокоен: он запахивал халат и почесывал одной босой ногой о другую.
Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке, который резал ему; потом,
когда прислонили его к окровавленному столбу, он завалился назад, и, так как ему в этом
положении было неловко, он поправился и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер
не сводил с него глаз, не упуская ни малейшего движения.
Должно быть, послышалась команда, должно быть, после команды раздались выстрелы
восьми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не слыхал ни малейшего
звука от выстрелов. Он видел только, как почему-то вдруг опустился на веревках фабричный,
как показалась кровь в двух местах и как самые веревки, от тяжести повисшего тела,
распустились и фабричный, неестественно опустив голову и подвернув ногу, сел. Пьер
подбежал к столбу. Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что-то делали испуганные,
бледные люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он
отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его за столб и
стали сталкивать в яму.

41.

Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее
скрыть следы своего преступления.
Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху, близко к голове,
одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно опускалось и поднималось. Но
уже лопатины земли сыпались на все тело. Один из солдат сердито, злобно и болезненно
крикнул на Пьера, чтобы он вернулся. Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не
отгонял его.
Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на его место, и
французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба, сделали полуоборот и
стали проходить мерным шагом мимо столба. Двадцать четыре человека стрелков с
разряженными ружьями, стоявшие в середине круга, примыкали бегом к своим местам, в то
время как роты проходили мимо них.
Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые попарно выбегали
из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам. Молодой солдат с мертво-бледным
лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив ружье, все еще стоял против ямы на том месте, с
которого он стрелял. Он, как пьяный, шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов,
чтобы поддержать свое падающее тело. Старый солдат, унтер-офицер, выбежал из рядов и,
схватив за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов стала
расходиться. Все шли молча, с опущенными головами.
– Это их научит поджигать, — сказал кто-то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и
увидал, что это был солдат, который хотел утешиться чем-нибудь в том, что было сделано, но
не мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.
Это их научит поджигать.

42. XII

После казни Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой,
разоренной и загаженной церкви.
Перед вечером караульный унтер-офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил
Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, что ему
говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из
обгорелых досок, бревен и тесу балаганам и ввели в один из них. В темноте человек двадцать
различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди,
зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них
никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него
спрашивали, но не соображал того, кто слушает его и как поймут его ответы. Он смотрел на
лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.
С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими
этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все
держалось и представлялось живым, и все завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем,
хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в
человеческую, и в свою душу, и в Бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но
никогда с такою силой, как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, —
сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души Пьер тогда
чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он
чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах и остались
одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь — не в его
власти…..

43.

В сцене смерти Каратаева характеристика его
обобщается; Пьер думает, засыпая, о нем:
«И вдруг Пьеру представился, как живой, давно
забытый, кроткий старичок учитель, который в
Швейцарии
преподавал
Пьеру
географию.
«Постой», — сказал старичок. И он показал Пьеру
глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар,
не имеющий размеров. Вся поверхность шара
состояла из капель, плотно сжатых между собой. И
капли эти все двигались, перемещались и то
сливались из нескольких в одну, то из одной
разделялись на многие. Каждая капля стремилась
разлиться, захватить наибольшее пространство, но
другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда
уничтожали, иногда сливались с нею».
Глобус — это слитная жизнь бессмертного, но и
безликого народа.
Каратаев жизнен, но он книжно закруглен.
Описывая его, Пьер как бы цитирует книгу.

44.

• Ф. Буслаев в «Исторических очерках русской народной словесности и искусства», вышедших в
Санкт-Петербурге в 1861 году, так писал про народное творчество и душу народа:
«Вся область мышления наших предков ограничивалась языком. Он был не внешним
только выражением, а существенной составной частью той нераздельной нравственной
деятельности целого народа, в которой каждое лицо хотя и принимает живое участие, но не
выступает еще из сплошной массы целого народа. Тою же силою, какою творился язык,
образовались и мифы народа, и его поэзия.
Все шло своим чередом, как заведено было испокон веку: та же рассказывалась сказка, та
же пелась песня и теми же словами, потому что из песни слова не выкинешь; даже минутные
движения сердца, радость и горе выражались не столько личным порывом страсти, сколько
обычными излияниями чувств — на свадьбе в песнях свадебных, на похоронах в причитаниях,
однажды навсегда сложенных в старину незапамятную и всегда повторявшихся почти без перемен.
Отдельной личности не было исхода из такого сомкнутого круга».
Мир Каратаева связан с освобождением Пьера от мира Элен. Развал наполеоновской армии так же
показан, как развал нечеловечески ложного дела. Это снимает злорадство над побежденными и
предохраняет от возможности злорадного преувеличения бедствий врага. Все описание плена
освещено и обобщено каратаевским светом.
Бедствия пленных невыносимы, они показаны скупо и сдержанно. Развал наполеоновской армии
дается скупыми кусками.

45.

Рассказ о бездействующем и как бы ничего не испытывающем Платоне
Каратаеве отрывист и занимает немного места. Каратаев мало говорит,
кормит собачку, шьет рубашку, разговаривает с Пьером, но действие темы
Каратаева простирается более чем на сто страниц романа и связывает все
пропуски описания гибели великой армии.
Тема эта возникает опять в конце романа. Возникает вопрос: можно ли
бороться со злом, если ты согласен с Каратаевым?
Наташа верит Пьеру. Мы знаем даже, что она останется верной ему в
беде. Но она хочет для себя проверить правоту мужа:
«Кто и кто те люди, которые могли бы решить, действительно ли он так
умнее всех?» — спрашивала она себя и перебирала в своем воображении
тех людей, которые были очень уважаемы Пьером. Никого из всех людей,
судя по его рассказам, он так не уважал, как Платона Каратаева.
— Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала она, — о Платоне Каратаеве.
Как он? Одобрил бы тебя теперь?
Пьер нисколько не удивился этому вопросу. Он понял ход мыслей жены.
— Платон Каратаев? — сказал он и задумался, видимо искренно стараясь
представить себе суждение Каратаева об этом предмете. — Он не понял
бы, а впрочем, я думаю, что да.
— Я ужасно люблю тебя! — сказала вдруг Наташа. — Ужасно. Ужасно!
— Нет, не одобрил бы, — сказал Пьер, подумав. — Что он одобрил бы,
это нашу семейную жизнь».

46. ОПИСАНИЕ ПЛАТОНА В ФАЙЛЕ

47.

Преклонение Пьера перед Каратаевым основано на том, что Пьер не только любит народ, но и боится
народа. Пьер представляет собой только одно из течений декабристов; он считает, что общество,
членом которого он является, «…не только не враждебное правительству, но это общество настоящих
консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы
завтра Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей, и чтобы Аракчеев не послал меня в военное
поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одной целью общего блага и общей
безопасности».
Пьер боится Пугачева не меньше, чем Аракчеева.
В творчестве Толстого народ по-новому увидел себя, но в «Войне и мире» народ дан в военном
объединении, единодушии, сопротивлении Наполеону. Толстой не разделяет самодовольное
преувеличение Пьером силы «общества джентльменов» и понимает отдаление декабристов от народа.