За что мы любим Довлатова? (Его жизнь и проза)

1. За что мы любим Довлатова?

2.

Евгений Рейн:
«Трудно сейчас назвать более любимое, более популярное имя в современной русской
прозе. Я узнаю его книги в метро, вижу их на иных, совсем не богатых полках, где стоит
только самое необходимое.
В нашей литературе со всеми ее эверестами есть отныне особое довлатовское место,
теперь уже навсегда отвоеванное, добытое поистине высокой, предельной ценой.»
Иосиф Бродский
«Читать его легко. Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих
умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя
читателю. Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения:
потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная
реакция на его рассказы и повести — признательность за отсутствие претензии, за
трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом
его абзаце. Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще:
вы становитесь им, и это лучшая терапия, которая может быть предложена
современнику, не говоря — потомку.»
Александр Генис:
«Своему знакомству с Сергеем Довлатовым я обязан эмигрантскому изданию «Время и
мы». Впервые прочитав его сочинения в этом журнале, я сразу понял, что наконец-то у
нас появился писатель, о котором я всегда мечтал. В то время (в особенности по
сравнению с нашим) русская литература была довольно богата, но ей явно не хватало
легкого и веселого голоса, который был моментально узнаваем со страниц книги
Довлатова «Невидимая книга». Ведь Довлатов дебютировал мемуарами, что довольно
необычно.»

3.

Лев Лосев:
«Larger than life». Люди, их слова и поступки в рассказе Довлатова становились живее, чем в жизни. Получалось, что
жизнь не такая уж однообразная рутина, что она забавнее, интереснее, драматичнее, чем кажется. Точность
довлатовского художественного слова оставляет впечатление большей достоверности и силы, чем звучащая живая
речь.»
«Если писатель – художник и только, тогда ни вера, ни знания, ни интеллектуальные способности не приходят ему на
помощь. Все, что имеется в его распоряжении, – это жизнь.»
Андрей Арьев:
«Точность Довлатовского художественного слова оставляет впечатление большей достоверности и силы, чем
звучащая … живая речь».
«Поклонник джазовых импровизаций с юных лет, Довлатов и прозу писал, внутренне прислушиваясь не столько к
основной теме, сколько к ее вариациям.»
«Широко использованы в его прозе и принципы музыкальных композиций. Поклонник джазовых импровизаций с
юных лет, Довлатов и прозу писал, внутренне прислушиваясь не столько к основной теме, сколько к ее вариациям.»
Сергей Довлатов:
«…всю свою жизнь я рассказываю истории, которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил.»
«Юмор… – не цель, а средство, и более того, – инструмент познания жизни: если ты исследуешь какое-то явление, то
найди – что в нем смешного, и явление раскроется тебе во всей полноте.»
«Я пытаюсь вызвать у читателя ощущение нормы. Одним из серьезных ощущений, связанных с нашим временем,
стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением.»
«Я шел и думал – мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда.»

4.

Использование имен своих знакомых
«Женя Рейн оказался в Москве. Поселился в чьей-то отдельной квартире. Пригласил молодую женщину в гости. Сказал:
— У меня есть бутылка водки и 400 гр. сервелата.
Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:
— Я тебя увижу из окна.
Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему. Повстречала Сергея Вольфа. «Пойдем, — говорит
ему, — со мной. У Рейна есть бутылка водки и 400 гр. сервелата». Пошли.
Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу. Выпил бутылку спиртного. Съел 400 гр. твердокопченой
колбасы. Это он успел сделать, пока гости ехали в лифте.»
«Одна знакомая поехала на дачу к Вознесенским. Было это в середине зимы.
Жена Вознесенского, Зоя, встретила ее очень радушно. Хозяин не появился.
- Где же Андрей?
- Сидит в чулане. В дубленке на голое тело.
- С чего это вдруг?
- Из чулана вид хороший на дорогу. А к нам должны приехать западные
журналисты. Андрюша и решил: как появится машина - дубленку в сторону!
Выбежит на задний двор и будет обсыпаться снегом. Журналисты увидят русский медведь купается в снегу. Колоритно и впечатляюще! Андрюша их
заметит, смутится. Затем, прикрывая срам, убежит. А статьи в западных
газетах будут начинаться так:
"Гениального русского поэта мы застали купающимся в снегу..."
Может, они даже сфотографируют его. Представляешь - бежит Андрюша с
голым задом, а кругом российские снега.»

5.

Диалоги

6.

- Как знаешь. Я на турбазу вечером зайду. Надо Лизке поджопник дать.
- Кто это - Лизка? - спрашиваю.
- Баба моя. В смысле - жена. На турбазе сестрой-хозяйкой работает. Мы с ей разошедши.
- Так что же вы, бить ее собираетесь?
- Кому?.. Ее повесить мало, да неохота связываться. Ружье у меня отобрать хотели, вроде я грозился ее
застрелить... Я думал, ты насчет ружья...
- Патронов жалко на ее, - вмешался Толик.
- Не говори, - согласился Михал Иваныч, - я ведь и руками задушу, если надо... Зимой ее встречаю, то да се, похорошему... Кричит: "Ой, Мишенька, не буду, ой, пусти..." Майор Джафаров вызывает и говорит: "Твоя
фамилия?" А я ему: "Манда кобылья..." Пятнадцать суток дали, без курева, без ничего... А нам-то хули?.. Сидеть
- не работать... Лизка бумагу прокурору написала, сажайте, мол, а то убьет... Чего ее убивать-то?..
- Визгу не оберешься, - согласился Толик. И добавил:
- Ну, пошли! А то закроют сельский маг...
Друзья направились в микрорайон, жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки...

7.

Мужчины курили возле автобуса. Женщины шумно рассаживались. Девушкаэкскурсовод ела мороженое в тени. Я шагнул к ней:
– Давайте познакомимся.
– Аврора, – сказала она, протягивая липкую руку.
“– А я”, – говорю, – танкер Дербент. Девушка не обиделась.
– Над моим именем все смеются. Я привыкла… Что с вами? Вы красный!
– Уверяю вас, это только снаружи. Внутри я – конституционный демократ.
– Нет, правда, вам худо?
– Пью много… Хотите пива?
– Зачем вы пьете? – спросила она. Что я мог ответить?
“– Это секрет”, – говорю, – маленькая тайна…
– Решили поработать в заповеднике?
– Вот именно.
– Я сразу поняла.
– Разве я похож на филолога?
– Вас провожал Митрофанов. Чрезвычайно эрудированный пушкинист. Вы хорошо его знаете?
– Хорошо, – говорю, – с плохой стороны…
– Как это?
– Не придавайте значения.
– Прочтите Гордина, Щеголева, Цявловскую… Воспоминания Керн… И какую-нибудь популярную брошюру о вреде
алкоголя.
– Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить… читать.
– С вами невозможно разговаривать…
Шофер поглядел в нашу сторону. Экскурсанты расселись.»

8.

Миросозерцание Довлатова
«В этой повести нет ангелов и нет злодеев… Нет грешников и праведников нет.
Да и в жизни их не существует. Вот уже несколько лет я наблюдаю…
Я давно уже не разделяю людей на положительных и отрицательных. А
литературных героев — тем более. Кроме того, я не уверен, что в жизни за
преступлением неизбежно следует раскаяние, а за подвигом — блаженство.
Мы есть то, чем себя ощущаем. Наши свойства, достоинства и пороки
извлечены на свет божий чутким прикосновением жизни…»

9.

10.

11.

12.

«Бездеятельность — единственное нравственное состояние. В идеале я хотел бы стать рыболовом. Просидеть всю
жизнь на берегу реки. И желательно без всяких трофеев».
«Татьяна взошла над моей жизнью, как утренняя заря, то есть спокойно, красиво, не возбуждая чрезмерных
эмоций. Чрезмерным в ней было только равнодушие. Своим чрезмерным равнодушием она напоминала явление
живой природы.»
«Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить
любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая
освещает дорогу и хищнику, и жертве. … Он… сочувствовал движению жизни в целом. Его литература выше
нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет ее. Его литература сродни молитве, природе…»
Александр Генис:
«Сережа читал заметки нормального человека <На радио Свобода>. Вообще, для Довлатова слово „норма" было
ключевым. Всё, что он делал в литературе, было в первую очередь нормальным. Довлатов хотел быть
нормальным писателем. Оказалось, что это необычайно дефицитная позиция для современной российской
культуры.
Довлатов исходил из принципа: «Я не могу органически действовать вне бытового реализма». Его формула
юмора: «Юмор — инверсия здравого смысла. Улыбка разума». Лучшие вещи Довлатова балансируют на грани
«было — не было», между реальностью и абсурдом. В его произведениях жестокий, абсурдный мир являл себя
нормой человеческих отношений.»

13.

Стилистика Довлатова
Афоризмы:
«Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем.»
«Женщины любят только мерзавцев, это всем известно. Однако быть мерзавцем не каждому дано.»
Метафоры:
«Галстук цвета рухнувшей надежды».
«Взгляд прямой, как угол чемодана».
«Спокойная, как дамба»
«Лицо оставалось заурядным, как бельевая пуговица.»
«Перья на ее шляпе гневно подрагивали».
Литературные метафоры
«В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации. Грязные овцы с декадентскими
физиономиями вяло щипали траву.»
«Две кошки геральдического вида - угольно-черная и розовато-белая - жеманно фланировали по столу, огибая
тарелки.»
«Мишины выступления напоминали звукопись ремизовской школы»

14.

Сергей Донатович Довлатов родился 3
сентября 1941 года в эвакуации в Уфе в
еврейско-армянской семье Доната
Исааковича Мечика (1909–1995) и Норы
Сергеевны Довлатовой (Довлатян) (1908–
1999) Отец был театральным режиссером
и драматургом. Мать начинала карьеру
как театральная актриса, но позднее
работала литературным корректором в
издательстве.
В 1944 году, когда Сереже было всего три года, семья вернулась в после
блокадный Ленинград. Вскоре родители развелись, и мальчик остался с
матерью. Его настоящая фамилия Мечик, по отцу Он был толстый
неуклюжий мальчик, над ним смеялись в школе.

15.

«Как же я из толстого, пугливого мальчика, а затем
романтически влюблённого юноши превратился в
алкоголика и хулигана?»
Сергей Довлатов
Помню, первого сентября делали перекличку. Каждый ученик
должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также
национальность. И вдруг встает пухленький темненький мальчик и
тихо говорит: «Сережа Мечик, еврей». Конечно, по классу прошел
смешок. Во-первых, слово «еврей» традиционно вызывало такую
реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи была смешная и
очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: «Мечик»
звучит как «мячик». Из-за шума в классе учительница никак не могла
расслышать Сережу, так что ему пришлось снова и снова повторять
свою злосчастную фамилию. Ребята в классе, разумеется,
развеселились еще пуще — а бедный Сережа совсем смутился.
Дмитрий Дмитриев, одноклассник Довлатова

16.

Учился Довлатов крайне неровно. Как прирожденный гуманитарий, он легко усваивал любимые
предметы, но то, что казалось ему неинтересным, просто забрасывал. Литературные способности
проявились рано: в 11 лет написал стихотворение о Сталине и еще три — о животных, которые
опубликовали в ленинградской детской газете «Ленинские искры». Рифма давалась ему легко, но
впоследствии он посвятил себя прозе.
Дмитрий Дмитриев, одноклассник Довлатова

17.

После окончания школы в 1959 году Сергей поступил
на филологический факультет Ленинградского
университета. Не прошел по конкурсу на престижные
отделения английской и немецкой филологии и
оказался на кафедре финно-угорских языков.
К занятиям относился небрежно — по собственным
воспоминаниям, большую часть времени проводил в
университетских коридорах, обсуждая с приятелями
последние литературные новости и разглядывая
девушек.
Легкомысленное отношение к учебе привело к
закономерному результату: в 1962 году, после двух с
половиной лет обучения, Довлатова отчислили со
второго курса за неуспеваемость.
Андрей Арьев

18.

В 1960 году, еще студентом, Довлатов женился
по горячей любви на однокурснице Асе
Марковне Пекуровской, которая была старше
его на полтора года. Роман был бурным и
драматичным — со скандалами, сценами
ревности, попытками самоубийства и даже
убийства. Из-за этих отношений Довлатов
забросил учебу и был отчислен из
университета. Между тем, семья распалась уже
в 1962 году, но официально развелись только в
1968-м. Встречи и расставания продолжались и
после развода — их дочь Мария родилась
только в 1970 году. В 1973 году Пекуровская с
дочерью эмигрировали в США. Встрече с
бывшей женой в Америке посвящена повесть
«Филиал».

19.

Сергей Довлатов «загремел» в армию летом 1962 года.
«За три месяца до этого я покинул университет. В
дальнейшем я говорил о причинах ухода — туманно.
Загадочно касался неких политических мотивов. На
самом деле все было проще, — расскажет он
впоследствии в «Невидимой книге», — Раза четыре я
сдавал экзамен по немецкому языку. И каждый раз
проваливался». Отчисление из ЛГУ происходило на фоне
неудачного первого брака с Асей Пекуровской, по
словам писателя Валерия Попова «femme fatale нашего
поколения». «Два таких ярких лидера, как Сергей и Ася,
уступить другому лидерство не соглашались никак, —
замечает Попов, — Ася была уже избалована
поклонением ленинградского бомонда, а Довлатова
явно не устраивала роль пажа». Этот короткий
студенческий брак навсегда остался в памяти каждого:
бывший муж опишет его в повести «Филиал», ставшей
его последним крупным произведением, бывшая жена
изложит свою версию событий в мемуарах «Когда
случилось петь С.Д. и мне».

20.

Почему-то двухметрового Довлатова, в университете занимавшегося боксом, отправили
служить не в воздушно-десантные войска, а в лагерную охрану.
«Я чуть ли не каждый день получал письма от моих родителей, от старшего брата и
нескольких близких друзей, и эти письма очень меня поддерживали в тех кошмарных
условиях, в которые я попал, тем более что почти в каждом из них я обнаруживал —
рубль, три, а то и пять, что для советского военнослужащего истинное богатство.»
«Стихи очень спасают меня, Донат, — писал Сергей отцу Донату Исааковичу, его самому
важному собеседнику и придирчивому рецензенту, — Я не знаю, что бы я делал без
них». Именно в армейских стихотворениях Довлатова впервые прозвучала одна из
важнейших тем его прозы, квинтэссенция будущей «Зоны»: мир одинаков со всех
сторон колючей проволоки, а охранник в общем-то тождественен охраняемому.
«Часто думаю о том, что я стану делать после Армии, это вообще-то хороший признак,
но ничего не придумал пока. Может быть, я и мог бы написать занятную повесть, ведь я
знаю жизнь всех лагерей, начиная с общего и кончая особым, знаю множество историй
и легенд преступного мира, т. е., как говорится по-лагерному, по фене, волоку в этом
деле. Но тут надо очень хитро написать, иначе самого посадить могут. Но пока я живу
себе, смотрю, многое записываю, накопилось две тетрадки. Рассказывать могу, как
Шехерезада, три года подряд».
Сергей Довлатов

21.

В 1965 году Сергей Довлатов вернулся в Ленинград после
службы, по словам Иосифа Бродского, «как Толстой из Крыма,
со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во
взгляде». «Я встретился с бывшими приятелями, — вспоминал
Довлатов в «Невидимой книге», — Общаться нам стало трудно.
Возник какой-то психологический барьер (…) Я побывал на
студенческих вечеринках. Рассказывал кошмарные лагерные
истории. Меня деликатно слушали и возвращались к
актуальным филологическим темам: Пруст, Берроуз, Набоков...
Все это казалось мне удивительно пресным. Я был одержим
героическими лагерными воспоминаниями (…) Я всем надоел.
Мне понятно, за что высмеивал Тургенев недавнего
каторжанина Достоевского».
Сергей Довлатов
Страна, в которую вернулся Довлатов из армии, была иной, чем та, из которой он уходил. Короткую оттепель сменяли
заморозки. «Один день Ивана Денисовича», еще недавно выдвинутый на получение Ленинской премии, определялся
не иначе как «последствие волюнтаризма в области литературы». Лагерная тема вновь оказалась табуированной. В этих
обстоятельствах Сергей Довлатов писал свои «Записки надзирателя» «в стол». Они выйдут в свет только в 1982 году, в
эмиграции. В первом «Письме к издателю», своеобразном авторском предисловии, Довлатов упомянет Солженицына,
с которым его неизбежно сравнивали, и видели «Зону» вторичной: «…книги наши совершенно разные. Солженицын
описывает политические лагеря. Я — уголовные. Солженицын был заключенным. Я — надзирателем. По Солженицыну
лагерь — это ад. Я же думаю, что ад — это мы сами».

22.

Сергей как человек необыкновенно наблюдательный и обладавший
абсолютной памятью, конечно, не мог обойтись без той атмосферы, которая
возникла в Ленинграде в конце 50-х - начале 60-х годов. Он впитывал ее и
стремился к тому, чтобы быть знакомым сначала, как минимум, потом вместе
делать какие-то литературные проекты с теми людьми, которые
действительно оказались самыми достойными литераторами той эпохи.
Он довольно быстро, когда ушел из университета (филологическое
образование для него было несколько в тягость, потому что он был человеком
более живым и таковым и оставался), как-то непроизвольно нашел буквально
всех тех, кем сейчас мы можем гордиться. Познакомился с окружением
Ахматовой, со знаменитой этой четверкой - Бродский, Бобышев, Рейн и
Найман, с одной стороны, потом с "Горожанами" - Борис Вахтин, Ефимов,
Губин, потом с группой поэтов - Уфлянд, Еремин, Лев Лосев и другие.
Так что очень скоро я вдруг увидел Сережу Довлатова непрерывно
прогуливающимся с какими-то самыми замечательными людьми. Частично,
кстати, он меня тоже познакомил с тем, с кем я потом подружился, но с кем
раньше познакомился Сережа. Так что для него, благодаря какому-то, может
быть, природному вкусу и впечатлительности, очень важно было понять, в
какой среде он находится, и в какой среде он может вырасти. И эта среда,
конечно, сыграла огромную роль в воспитании его таланта.
Андрей Арьев

23.

Эстонский период (1972–1975)
В личной жизни Довлатова тоже возник тупик, в 1971 году он развелся
с женой, и в 1972 Довлатов уехал в Таллин в надежде найти
профессиональную работу и публиковаться. Чтобы получить прописку,
он несколько месяцев работал кочегаром и был внештатным
корреспондентом газеты «Советская Эстония» . После получения
прописки был принят в штат. Сотрудничал также в «Вечернем
Таллинне», «Моряке Эстонии». Об этом периоде написана его повесть
«Компромисс».
Жил у гражданской жены Тамары Зибуновой, родилась дочка Саша,
Довлатов ее записал на свое имя.
В Эстонии он впервые почувствовал относительную свободу —
местная цензура была мягче московской и ленинградской. Однако и
эстонская карьера не сложилась. Его повесть «Пять углов» уже была
набрана для печати, то есть прошла все инстанции, но ее рукопись
нашла (и Зону) и при обыске у таллиннского диссидента, рукопись
была передана в КГБ и была запрещена к печати. Набор был
рассыпан. В 1975 году Довлатова уволили из газеты «Советская
Эстония». Довлатов возвращается в Ленинград.

24.

В «Авроре» произошла совсем уж дикая история. Лена
Клепикова рассказы одобрила. Передала их новому
заведующему отделом — Козлову. К этому времени у него
скопилось рукописей — целая гора. Физически сильный
Козлов отнес все это на помойку. Разве можно такую гору
прочесть?! Да еще малограмотному человеку…
С Козловым я в дальнейшем познакомился. Напыщенный и
глупый человек. Напоминает игрушечного Хемингуэя… Я
перелистал ленинградские журналы. Тяжелое чувство
охватило меня. Не просто дрянь, а какая-то безликая вязкая
серость. Даже названия почти одинаковые: «Чайки летят к
горизонту», «Отвечаю за все», «Продолжение следует»,
«Звезды на ладони», «Будущее начинается сегодня»…
Сергей Довлатов

25.

Пушкинский заповедник (1975-1976)
Довлатов оказался в музее-заповеднике благодаря
писателям Андрею Арьеву ⁠и Якову Гордину —
Михайловское в то время часто служило пристанищем
для ленинградских интеллектуалов, там можно было
хорошо подзаработать (около 8 рублей за экскурсию, в
месяц приблизительно 200–250 рублей) и провести
лето на природе. Герой Довлатова Борис Алиханов
приезжает в заповедник из похожих соображений, но
вместо девственного мира русской классики
обнаруживает театральные декорации, где за дух
«пушкинских мест» отвечают войлочные бакенбарды
привокзального официанта. На вопрос Алиханова, что
в заповеднике подлинное, хранительница музея
отвечает уклончиво («Здесь всё подлинное. Река,
холмы, деревья — сверстники Пушкина. Его
собеседники и друзья. Вся удивительная природа
здешних мест…»), из-за чего Алиханов устраивает ей
маленький комический допрос.

26.

В довлатовской повести директор музея-заповедника тоже
упоминается («это выдумка Гейченко»; «дурацкие затеи
товарища Гейченко»), но он не единственный, кто виноват в
окружающей фальши: она здесь практически разлита в воздухе.
И музейные работники, и экскурсоводы, и туристы, рассуждая о
Пушкине, говорят цитатами из плохих школьных сочинений,
место живой речи занимают штампы о «великом поэте» и
«великом гражданине». Довлатов, вскипавший, по
воспоминаниям друзей, от самых невинных трюизмов,
превращает банальности обитателей пушкинского заповедника в
материал для многочисленных язвительных шуток. Закономерно,
что и сардонический Алиханов вскоре после приезда в
заповедник бросает допрашивать бедных музейных работниц и
тоже заражается интеллектуальной апатией («Я механически
исполнял свою роль, получая за это неплохое вознаграждение»).
Искусственность ощущается не только в заповеднике —
псковский Кремль напоминает главному герою макет, в
близлежащей деревне Сосново, где он живёт, бродят
«одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации».
Довлатовский заповедник, не случайно вынесенный в заглавие
повести, не умещается в границах реального пушкинского
заповедника. Он становится метафорой всей советской страны.

27.

«Довлатову не хотелось заниматься халтурой всю
жизнь. Когда стало совершенно ясно, что в СССР
ничего из написанного им не напечатают, он
просто послал свою „Невидимую книгу" на Запад.
Десять лет литературного творчества, в течение
которых писал он все лучше и лучше, а результаты
— практические, в смысле издания и признания —
были все хуже и хуже. Он понял, что, очевидно,
обречен. Многие это переносили спокойно, но
ему хотелось очень хотелось какого-то признания,
в том числе и официального.»
Андрей Арьев, литературный критик,
друг Довлатова, ныне главный
редактор журнала «Звезда»

28.

Все началось в 1977 году, когда издательство «Ардис» опубликовало в США
«Невидимую книгу». «Ардис» был основан супругами Карлом и Эллендеей
Профферами в 1971 году, это было первое частное американское
издательство, специализирующееся на запрещенной в Союзе русской
литературе: не только уже ставшей классикой, но и современной. В
«Ардисе» были изданы Николай Гумилев, Анна Ахматова, Осип
Мандельштам, Андрей Платонов, Исаак Бабель, Владислав Ходасевич,
Михаил Булгаков. Здесь же публиковались лучшие современные русские
поэты и прозаики, как признанные, так и замалчиваемые советской
печатью: Георгий Владимов, Владимир Войнович, Василий Аксенов, Андрей
Битов, Фазиль Искандер, Иосиф Бродский. Книги издательства «Ардис» не
только мгновенно расходились по русским магазинам Израиля, Европы и
Америки, но и были с радостью приняты всеми университетскими
библиотеками и кафедрами славистики мира. Издательство «Ардис», таким
образом, не только поддерживало опальных советских писателей, но и
кардинально изменило взгляд Запада на русскую литературу.
После того как вышла в свет «Невидимая книга», журнал «Континент» (№
11), основанный в 1974 году Владимиром Максимовым в Париже, впервые
опубликовал рассказ Сергея Довлатова «По прямой». Затем в журнале
«Время и мы» (№ 14) издаются рассказы «Голос» и «На что жалуетесь,
сержант?». Этот журнал начал выходить в 1976 году в Тель-Авиве усилиями
замечательного журналиста Виктора Перельмана.

29.

«В 76-м году три моих рассказа были опубликованы на Западе.
Отныне советские издания были для меня закрыты. (Как, впрочем, и
до этого.) Я был одновременно горд и перепуган.
Друзья реагировали сложно. Одни предостерегали:
— Вот увидишь, тебя посадят. Пришьют какую-нибудь уголовщину, и
будь здоров!..
Другие высказывались так:
— Напечатали, а что толку? Тиражи на Западе микроскопические. Там
не заметят. И тут все дороги закроют…
Третьи как будто осуждали:
— Писатель должен издаваться на родине…
И только мать все повторяла:
— Как я рада, что тебя наконец печатают!..
(Сергей Довлатов, «Наши»)
Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня
гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия — сейчас.
В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя
человеком без определенных занятий. Не будет преувеличением
сказать, что Карл Проффер в те годы буквально спас мне жизнь,
удержал от самых безрассудных, отчаянных и непоправимых шагов.
(Сергей Довлатов. Памяти Карла Проффера // Сухих И. Сергей
Довлатов: время, место, судьба. СПб., 1996)

30.

Фото Н. Аловерт
Из Сережиных писем я узнала, что Лена с Катей уехали в начале 1978
года, а о том, что 18 июля 1978 года Довлатов арестован и получил 10
<15> суток за хулиганство, мы услышали по «Голосу Америки». Мы очень
боялись, что «в процессе отсидки за хулиганство» ему подкинут вдобавок
какую-нибудь антисоветчину и закатают далеко и надолго. Многие сразу
же бросились на его защиту. И не только литературные знаменитости.
Наш общий друг, ныне покойный Яша Виньковецкий, связался с Андреем
Амальриком, и они подняли на ноги и «Голос Америки», и «Би-би-си», и
«Свободу». Мы с Витей названивали в Ленинград, поддерживая и
обнадеживая Нору Сергеевну. У меня был доступ к таким известным
журналистам, как Роберт Кайзер из «Вашингтон пост» и Патриция Блэйк
из журнала «Тайм», коих я и задействовала. Думаю, что и наши усилия не
пропали даром. Довлатова выпустили без добавочного срока, и 24 августа
они с Норой Сергеевной вылетели в Вену. Уже через несколько дней в
разных, как сейчас принято говорить, средствах массовой информации
появились его статьи с выражением признательности тем, кто принял
участие в его судьбе.
Людмила Штерн

31.

24 августа 1978 года Довлатов с мамой Норой
Сергеевной и собакой Глашей вылетели в Вену. В Вене
пришлось ждать полгода до получения американской
визы.
26 февраля 1979 года Сергей Довлатов прилетел в НьюЙорк. Его жена Елена с дочерью Катей уехали из
Ленинграда годом ранее — 1 февраля 1978 года. За это
время Елена устроилась на работу в газету «Новое
русское слово».
Встреча в аэропорту была торжественной — целый
кортеж из трех-четырех автомобилей с друзьями
встречал Довлатова в аэропорту. Дома их ждал
торжественный стол, приготовленный подругой
Натальей Шарымовой.

32.

«В нашей американской квартире условия были и
есть не такие уж роскошные, но все-таки она
оказалась удобнее ленинградской. У нас появилась
еще одна комната: в Ленинграде их было всего две.
Рано утром, никого не тревожа, Сережа вставал,
садился за свой стол и начинал работать. Дел у него
всегда было очень много: кроме того, что он писал
книги, он постоянно работал для того, чтобы
получать деньги, — писал скрипты на радио,
например. Но это он мог делать и вечером. В той же
комнате стоял телевизор, рядом диван, и мама
Нора всегда вечерами смотрела кино, вся семья
крутилась где-то рядом. А Сережа за столом сидел и
работал, писал свои скрипты.»
Елена Довлатова

33.

«Довлатов — человек, у которого на
столе все лежало в абсолютнейшем
порядке. Если сдвигался карандаш на
миллиметр в сторону, это уже было
событие. А в произведениях он создает
образ «богемного» писателя. Если он
создаст образ «человека в футляре», для
которого так важна пунктуальность, кто
же такому будет симпатизировать?
Кстати, Довлатов был «стилягой». Все в
одежде было у него продумано — по
цвету, по тону. Пуговицы были особые.
Всему этому уделялось колоссальнейшее
внимание.»
Соломон Волков

34.

Фото Нины Аловерт
Радиостанция «Свобода»
Довлатов работал на радиостанции «Свобода», где
читал заметки «нормального человека». Для него
слово «норма» было ключевым — всё, что он делал
в литературе, было в первую очередь нормальным.
Это оказалось необычайно дефицитной позицией
для российской культуры того времени.
В эфир шли рассказы нормального человека об
Америке и о жизни, которую русские эмигранты
здесь вели. Эти передачи снискали огромную
популярность — Довлатов получал писем больше,
чем все остальные сотрудники «Свободы» вместе
взятые.
Александр Генис

35.

В начале 1980 года мы гуляли где-то в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж и
Довлатов сказал мне, что собирается организовать газету: «Я тебя приглашаю и
клянусь тебе, что ты будешь там работать до конца её дней». Потом я ему часто
вспоминала эту фразу.
В 1970-е в Нью-Йорке выходила одна ежедневная газета «Новое русское слово», да
и то в скромном объеме. «И тут появились мы, усатые разбойники...» – пишет
Довлатов.
В период создания газеты усатых и безусых «разбойников» было четверо:
журналист Борис Меттер (ему принадлежала идея создания газеты, на него была
зарегистрирована корпорация «Новый американец»), Евгений Рубин, Сергей
Довлатов, Алексей Орлов. Рубин, бывший главным редактором (хотя формально
некоторое время им числился Меттер), вскоре ушел из газеты, и ее возглавил
Довлатов.
Подготовительные работы велись в крошечном помещении на Таймс-сквер. Затем
редакция газеты переехала на Юнион-сквер, где происходил самый революционный
и победный период ее существования.
Фото и текст Н. Аловерт
Появились новые сотрудники, официально обозначенные в газете так: Петр Вайль,
Александр Генис – секретариат, Наташа Шарымова и Александр Батчан – кино,
Александр Гальперин (Лев Штерн) – политика, Алексей Орлов – спорт, Григорий
Рыскин – религия и образование, Любовь Федорова – заведующая редакцией.
Газету набирала Елена Довлатова. Естественно, и «секретариат», и «зав. редакцией»
были авторами газеты.

36.

Все новые эмигранты художественных и
литературных профессий спешили объявиться в
редакции, так же, как и гости из других стран.
Эмигрировали из СССР Василий Аксёнов, Владимир
Войнович – редакция в полном составе встречала их в
аэропорту: газета ощущала себя частью передовой
русской культуры.
Утром в день продажи газеты, когда открывался
киоск, все, кто любил газету и кто её ненавидел,
бежали ее покупать.
Фото и текст Н. Аловерт
Когда в феврале 1981 года газета праздновала
годовщину своего существования, это был массовый
праздник. Ресторан «Сокол» с трудом вместил
человек 900, которые приехали из разных городов
Америки. Эрнст Неизвестный прислал в подарок
картину.

37.

Но в редакции «Нового Американца» было много своих
сложностей. Были финансовые проблемы, потому что никто не
умел ими заниматься. Все хотели заниматься творчеством, а как
газету содержать, было непонятно. В какой-то момент Меттер
предложил отказаться от зарплаты – и все согласились: мы,
динозавры той эпохи, готовы были работать бесплатно, мы
любили свою газету, и это было главным. Мы зарабатывали деньги
в других местах.
К тому же мы все были советскими людьми - не умели
разговаривать друг с другом, имея противоположные точки
зрения, не умели быть терпимыми. И я была не лучше других.
Потом я, хоть и не очень успешно, но всё-таки многому научилась
именно у американцев.
Я не пишу историю газеты, поэтому сразу перехожу к концу.
Вместе с финансовыми трудностями обострялись и личные
отношения. Мне нагрубил Меттер, Довлатов меня не поддержал, я
на всех обиделась и ушла из газеты. Затем Меттер поссорился и с
Довлатовым. Довлатов даже пытался создать другую газету, но я
знаю об этом только из рассказов.
Фото и текст Нины Аловерт

38.

В марте 1982 года из-за финансовых проблем директор Борис Меттер продал
«Нового Американца» богатому американцу Дескалу, который обещал не
вмешиваться в дела газеты, но тут же нарушил это обещание. В результате
Довлатов ушёл из газеты, с ним ушла Наташа Шарымова. Александр Батчан
уволился еще раньше тоже из-за конфликта с Дескалом. Вайль и Генис сначала
собирались уйти вместе с Довлатовым, но потом передумали и остались. У них
были на это свои резоны, но Довлатов этот их поступок долго переживал.
Сам уход из газеты был для Довлатова болезненным, он говорил мне, что
работа в «Новом Американце» была самым счастливым временем в его жизни.
И в жизни газеты – тоже, с уходом Довлатова она потеряла свой прежний блеск,
а затем и окончательно закрылась.
Но к этому времени рассказы Довлатова начали печататься в «Нью-Йоркере»,
он написал новую книгу - словом, его жизнь как-то начала развиваться в другом
направлении. Он становился известным писателем.
Фото и текст Нины Аловерт
Позднее Довлатов написал книгу «Ремесло», вторая часть которой –
«Невидимая газета» – это художественная история «Нового Американца»
(конечно, книга – не репродукция прошлого и даже не ретроспекция). Газета
«Новый Американец» была фактом наших биографий и эмиграции тех лет.
Книга Довлатова окончательно сделала ее фактом русской культуры.

39.

Как всякий талантливый человек, в жизни Довлатов был
противоречивым. Разговаривать с ним, конечно, было очень
интересно, собеседник он был блестящий. Он был ранимым, а
поэтому точно знал, как обидеть… В то же время Довлатов умел
просить извинения.
Фото и текст Нины Аловерт
Ему было непросто жить. Есть люди, которые занимаются
мучительством самого себя, и он, мне кажется, был из таких
людей... Помню, как-то года два подряд приставал ко всем с
вопросом – счастья нет, нет счастья – почему? Вот почему ты
смеешься и радуешься? Счастья же нет? Он сам себе задавал этот
вопрос и, видимо, не мог ответить... Хотя жизнь его в Америке как
раз сложилась счастливо. Потому что печататься, получить
признание и стать знаменитым – о каком еще счастье может
писатель мечтать?
Последний раз я снимала Довлатова специально перед своей
первой поездкой в Ленинград в 1987 году. Книги Довлатова ещё не
были изданы в России, но все изданные в Америке было хорошо
там известны, «ходили по рукам» и пользовались большим
успехом. Поэтому я убеждала Серёжу мне «позировать»: «Если я не
привезу твои последние фотографии в Ленинград, меня в дома
пускать не будут!»

40.

Довлатов не очень сопротивлялся. Так я
получила свои единственные цветные
фотографии Довлатова на углу Бродвея и 56-й
улицы.
Серёжа в России был уже знаменит, в каждом
доме, где я бывала, его цитировали. По
возвращении я рассказала ему об этом. Он
ответил: «Я знаю. Поздно». Я не спросила,
почему поздно. Но думаю, так хотелось в
молодости быть читаемым и признанным, так
долго он этого добивался…
Фото и текст Нины Аловерт

41.

Литературный успех
Публикации в «Нью-Йоркере»
Одним из важнейших достижений Довлатова стали
публикации в престижном американском журнале «The New
Yorker». С помощью Иосифа Бродского ему удалось найти
хорошую переводчицу, и журнал, который до того из русских
эмигрантов печатал только Набокова, принял его рассказы к
публикации.
О значении этого события свидетельствует письмо писателя
Курта Воннегута: «Дорогой Сергей Довлатов! Я тоже люблю
Вас, но Вы разбили мне сердце. Я родился в этой стране,
бесстрашно служил ей во время войны, но так и не сумел
продать ни одного рассказа в „Нью-Йоркер". А теперь
приезжаете Вы, и — бах! — Ваш рассказ сразу печатают».
Журнал «Нью-Йоркер», основанный в 1925 году, был
ориентирован на прозу, отличающуюся тонким юмором и
отточенным стилем. Здесь публиковались Хемингуэй,
Фицджеральд, Апдайк, Шоу, Сэлинджер. Довлатов
опубликовал в журнале десять рассказов, и его проза
идеально вписывалась в художественный облик издания.
В Америке издал 12 книг.

42.

Фото Марка Сермана
Подозреваю, что писательство было для него еще и средством
отгородиться от порядков и людей, так или иначе терзающих
каждого. Он был ранимый человек и своими книгами защищался
как ширмой. В конце концов всякая ширма берет на себя функции
стены, как всякая маска — лица. Он ее украшению и укреплению
отдавал почти все силы, публика таким его и воспринимала,
таким и судила. Но жить ему было настолько же неуютно, как тем
из нас, кто пользуется любой возможностью эту неуютность
подчеркнуть и свою позицию отчужденности, то есть другую
ширму, продемонстрировать.
Анатолий Найман
Причин для безрадостности в тот последний Сережин год было
много: и радиохалтура, и набеги московско-питерских гостей, и
его запои на жутком фоне необычайно знойного, даже по ньюйоркским меркам, того лета. Что скрывать — у Довлатова был
затяжной творческий кризис. Ему не писалось — как он хотел. У
него вообще не писалось. Была исчерпанность материала,
сюжетов — не только литературных, но и жизненных. Его
страдальческий алкоголизм в эти месяцы — попытка уйти, хоть на
время, из этого тупика, о который он бился и бился. Очень тяжко
ему было перед смертью. Смерть, хотя внезапная и случайная, не
захватила его совсем врасплох.
Елена Клепикова

43.

Смерть Довлатова была совершенно
неожиданной.
Как все теперь знают, он умер по дороге в
больницу, в машине скорой помощи.
Фото и текст Нины Аловерт
В то последнее утро Сергей звонил Вайлю
и Генису (или одному из них), прощался.
Это известно. Не знаю, звонил ли он комуто ещё, но точно знаю, что он звонил
также и моей подруге Зое (у меня не
работал телефон) и спрашивал: «Где
Нина?» Я много лет мучилась этим
несостоявшимся последним разговором…

44.

Настоящим писателем Довлатов стал, несомненно, только в
Америке. Лишь оказавшись за несколько десятков тысяч миль
от своего «несчастного героя», писатель смог нормально и
плодотворно работать. Результаты не замедлили сказаться —
его книги, пришедшие в Ленинград из Нью-Йорка, произвели
настоящее потрясение.
Довлатов не отказывался от своего героя, переходя на
«американский материал», как советовали некоторые.
Влипание довлатовского героя то в эмигрантскую политику, то
в провинциальную нью-йоркскую жизнь стало новым этапом,
новым томом похождений обаятельного персонажа.
Довлатов превратил свои слабости в литературу. Он не
скрывал своих слабостей, но умел их преодолевать, особенно
когда нужно было писать прозу. В Америке он вставал в пять
утра и писал. Его слабости выделялись на фоне слабостей
других людей, которые пытаются их маскировать.
Валерий Попов