«Не женское дело» 12+ (электронная викторина о женщинах-фронтовичках, посвященная 75-летию Великой Победы)

1.

«Не женское дело» 12+
(электронная викторина о женщинах-фронтовичках, посвященная
75-летию Великой Победы)

2.

Кого было много среди заключенных ,с которыми
приходилось работать?
Все началось до войны. Я жила в Гомеле, работала в аптеке. В марте 1941 года прочитала в
газете, что комсомольцы-фармацевты приглашаются для обслуживания особого
строительства в город Пинск. Не раздумывая, собрала чемоданчик — ив путь. Приезжаю в
Пинск и узнаю: предстоит обслуживать заключенных, строящих аэродром. Вот, думаю,
влипла. А назад ходу нет: я ведь комсомолка. Стыдно. Тем более что и должность сразу
предложили — начальника аптеки, и оклад хороший установили.
Приступила к работе. Работаем месяц, другой, третий. Среди заключенных оказалось много
интеллигентных, высокообразованных людей. Я не понимала, а они не говорили, за что их
судили. Это теперь, много лет спустя, нам стало известно о репрессиях. Я даже не
чувствовала, что работаю с заключенными.
Так, наверное, продолжалось бы до конца строительства, если бы в одно светлое, солнечное
утро не налетели с черными крестами на плоскостях стервятники и не разбомбили наш
аэродром. За пять минут разрушили все, что сотни, да какое там сотни — тысячи человек
строили целый год!
Так для меня началась война. Мы пошли на восток, на Москву. Впереди машины, за ними
строем — заключенные. По пути нас неоднократно бомбили, расстреливали из пулеметов.
Фашисты нагло летали на бреющем и гонялись за каждым человеком. Я даже лица их
запомнила: наглые, самоуверенные, улыбающиеся. Им доставляло радость убивать людей.
Они охотились на нас как на зверей.
Колонна распалась. Кто погиб, кто ушел в леса. Машина, на которой были лекарства моей
аптеки, сгорела. И вот на пятые сутки мы в составе группы из 15 человек добрались до
Москвы. Кто-то из администрации повел нас в ГУЛАГ (главное управление лагерей). Оттуда —
в военкомат. И мы, все до единого, попросили направить нас на фронт.

3.

Как готовится противоцинговая
жидкость?
Уже в первые месяцы нам, медицинским работникам, пришлось не только оказывать
медицинскую помощь, ухаживать за больными и ранеными, собирать чернику, клюкву,
бруснику, грибы на питание раненым, но и строить землянки, разгружать ящики с
боеприпасами, нести караульную службу.
Зимой мы занимались расчисткой снега. Лопаты были фанерные, большие, с жестяной
обивкой. Пару часов поработаешь такой лопатой — и хоть ложись, ни рукой ни ногой не
повернуть.
А потом я стала готовить противоцинготную жидкость. Рубила хвойные лапы, заливала их
кипятком, настаивала, процеживала. Получался отвратительный зелено-мутноватый напиток.
Его наливали в бочку и выставляли перед входом в столовую. Выпьет пилот кружечку этого
зелья — и десны как новенькие.
Однажды меня оставили дежурить на медпункте. Я приготовила стерильный перевязочный
материал, противошоковую жидкость, вышла из землянки полюбоваться на солнце. Как-то
неожиданно, совершенно не с той стороны, откуда ждешь, налетели самолеты, и пока наши
летчики отогнали их, успели сбросить бомбы. Итог печальный: смертельно ранило в живот
врача старшего лейтенанта медицинской службы Антонину Назарову и в спину —
военфельдшера Аню Юрмашеву.
Аню мы отправили в госпиталь, в Кандалакшу. А Антонина Назарова, не приходя в сознание,
умерла.
Не стану говорить о том, как мы оплакивали ее. Она была одной из первых, кого нам
пришлось хоронить. У нас еще были слезы, мы еще могли плакать. Похоронили ее со всеми
почестями.
Сорок лет спустя, в 1980 году, мы посетили кладбище в Кандалакше, навестили могилку
Антонины Назаровой, возложили цветы. Пионеры прочитали стихи. В холодный, дождливый
день 9 мая мы снова были вместе...

4.

Какой почерк у спокойного ,
бесхитростного человека?
Самым страшным для меня было дежурство по приемному покою. Это длинная землянка,
бревенчатые стены, обитые фанерой и покрашенные белой масляной краской. В ней были
комната для приема, кабинет начальника медслужбы майора Дружинина, процедурный
кабинет, операционная и в самом конце — морг.
Дежурить ночью для меня было пыткой. Я боялась каждого шороха, сидела не шевелясь,
боясь нарушить покой мертвецов.
В воздушном бою погиб летчик Николай Губа. Веселый, широкоплечий парень. Смотреть на
него было невозможно: снаряд разворотил лицо, была разбита голова.
Я хорошо помнила его почерк. Дело в том, что летчики, летавшие ночью, получали у меня
препарат кола. Кола-драже и кола в шоколаде помогали бодрствовать. Эти препараты были
на строгом учете и выдавались под личную роспись летчика.
Вот так я и запомнила его почерк. Запомнила также почерк Саши Казакова, Димы Саковича,
Миши Мамойленко, Саши Серова. Пришла к выводу:если почерк спокойный, округлый,
значит, и обладатель его спокойный, бесхитростный человек. Если острый, резкий — значит,
характер у человека взрывной, нервный.
У Николая почерк был округлый... Как о нем плакала Аля, санитарка нашего лазарета! И ведь
никто не знал, что у них была любовь.
Во время бомбежек стены землянки дрожали, песок осыпался. Становилось страшно. Мы
выбегали на улицу.
Когда взлетали наши самолеты, считали: один, два, три... десять. Ждали их возвращения. И
если счет не сходился, начинали кусать губы: кто-то погиб. Ночь становилась жуткой.

5.

Что главное на войне ,как говорил
отец дочери?
Родилась и выросла я в Сибири. Детство и юность провела в Омске. Любила театр, кино.
Училась очень даже неплохо. Мама у меня была ласковая. Папа — в меру строгий.
Когда началась война, я сразу, как и многие мои сверстницы, пошла на работу. После работы
посещала курсы всевобуча, училась держать в руках оружие. Домой приходила поздно, а
потому повестку из военкомата в семье получили до моего прихода.
Не знаю, чем объяснить, но весть о моем призыве в армию родители восприняли довольно
спокойно. Мама, видимо, верила в то, что война продлится недолго. А отец, участник первой
мировой войны, стал учить меня наворачивать портянки.
— Главное, дочка,— говорил он,— правильно надеть сапоги. Если ноги будут в порядке,
ничего не страшно.
— Папа,— спросила я,— при чем здесь сапоги? Там бомбы рвутся.
— Э-э, не скажи, дочь. Не сумеешь навернуть портянки, собьешь ноги в кровь, тебе и на
бомбы плевать. А когда с ногами все в порядке, то и от бомбы ускользнуть можно.
Наука отца была полезной, но попала я не в пехоту, а в авиацию. Правда, и в авиации обувь
играла не последнюю роль, но не такую, как в пехоте.
После двух недель учебы я получила назначение в 17-й гвардейский штурмовой авиационный
полк на должность оружейницы. С первых же дней включилась в нелегкую, ответственную
работу и трудилась до самой Победы.
На штурмовике ИЛ-2 имелось столько вооружения, что немцы назвали его “летающей
смертью”

6.

Какие тяжелые дела приходилось
выполнять женщинам на войне?
Снимать бомбы, а тем более совершать с ними посадку категорически запрещалось. Ведь достаточно
одного неосторожного движения, встряски — и взрыватель мог сработать. От самолета после этого остались
бы только щепки.
Но война есть война, и нам не однажды пришлось нарушать инструкцию. Случалось, подготовим самолет
для нанесения бомбового удара по пехоте, а тут приказ — бомбить танки. Вот и приходилось одни бомбы
снимать, другие подвешивать. Мне эти килограммы на всю жизнь запомнились. Мы как тяжелоатлеты
занимались поднятием тяжестей, да еще на вытянутых вверх руках. Сейчас вот думаю: на самолет
приходилось за день подвешивать в бомболюк только одних бомб более двух тонн. И это нам, девушкам,
которые должны стать со временем матерями. Сколько же по этой причине наших сестер лишилось
материнского счастья!
Но и это не все. После каждого вылета мы обязаны были чистить пушки и пулеметы. А это тоже — не вальс
танцевать. Особенно в условиях Севера, когда температура наружного воздуха опускалась ниже —45°С.
Случалось, забудешься, сбросишь рукавицу, схватишься вгорячах голой рукой за металл. Рука мгновенно
прикипает, ты вскрикиваешь и начинаешь медленно, с кожей отдирать.
Палатки, где мы набивали ленты патронами, не отапливались. Чтобы не закоченеть, мы прыгали, толкались,
мяли друг друга. И все равно то у одной, то у другой ноги в сапогах примерзали к подошвам. Чтобы снять
сапоги после полетов, приходилось оттаивать их.
Но самым трудным для меня было неожиданное появление немецкого самолета над аэродромом. Вокруг
нашего аэродрома были сопки. Видимость ограничивалась их вершинами. И вот с той стороны, откуда
меньше всего ждешь, появляется “мессершмитт” и с ходу начинает поливать свинцом. Пули тюкают рядом с
тобой, поднимают фонтанчики снега. Ты бросаешься на землю, закрываешь руками голову и ждешь. А он
делает круг, возвращается, и все повторяется сначала.

7.

На что хватало зарплаты
вольнонаемной?
В тот же день приступила к работе. Работа мне пришлась по душе. Я внимательно вычитывала
гранки, крайне редко пропускала ошибки. И уже через неделю меня допустили к
самостоятельной работе. А поскольку одета я была не по сезону, ко мне проявили
милосердие и с ног до головы одели в солдатскую одежду. Выдали красивый полушубок,
теплую шапку, зеленую юбку, такую же гимнастерку, ну и, разумеется, нательное белье.
Внимательными оказались мои боевые товарищи. Ведь я была высокого роста, 174 см,
худенькая, обувь носила 40-го размера, и подобрать на меня одежду было непросто.
А ближе к лету из шинели финского офицера (летчики где-то достали) сшили мне
демисезонное пальто и добыли бурки. Да такие добротные, что я проносила их до конца
войны и вернулась в них же домой.
Зарплата у меня, как, впрочем, и у других девушек, зачисленных по вольному найму, была
мизерная. Нам едва хватало рассчитаться за солдатскую пищу. И невольно возникал вопрос:
зачем на войне вольнонаемные? Мы жили в одной землянке с девушками-солдатами,
питались в одной столовой, выполняли ту же самую работу, а вынуждены были скитаться в
поисках одежды, куска хлеба. Хорошо, что я попала к добрым, порядочным людям. Но ведь
могло быть и иначе.
Итак, работа. В редакции и типографии кроме офицеров и солдат были девушки и женщины
из вольнонаемных: Катя Родина — машинистка, Грета Александровна Ловорская — 2-й
корректор, Маша (фамилию забыла)— машинистка. А спустя некоторое время я привела сюда
и дочь моей хозяйки Любу Лямину.

8.

Каково было в начале войны соотношение нашей и
гитлеровской авиации?
Наша редакция за войну сменила несколько точек пребывания. На новом месте мы думали
не об отдыхе, а о том, как выпустить газету. И лишь после того как газета была сверстана,
разгибали спины и начинали думать, где бы приютиться и прикорнуть на часок-другой. Спали
на топчанах, койках, нарах. В бараках, землянках, палатках. Начальник издательства старший
лейтенант Сорокин и его заместитель Лобковский старались по возможности устроить наш
человеческий быт. Но это не всегда удавалось.
Работая бок о бок, забывая о времени суток, мы выматывались так, что свет нам был не мил.
В такие минуты редактор, наш умный и строгий И. А. Пор-тянкин, приводил в редакцию
гостей. Среди них были известные летчики: Хлобыстов, Кутахов, Поздняков, Гальченко.
Запомнился визит Алексея Хлобыстова. Очень скромный, совсем не геройского вида парень,
он, как выяснилось, трижды таранил врага, причем в одном бою таким образом сбил два
самолета. К нам он пришел по просьбе наших корреспондентов сразу после возвращения из
Москвы, где М. И. Калинин вручил ему золотую звезду Героя Советского Союза.
Интересным, своеобразным собеседником был Павел Степанович Кутахов. Он не очень
жаловал политработников, а вот журналистов ценил. Особенно тех, кто летал на задание. А
летали у нас все. Капитан А. Шевцов, например, успел закончить курсы учлетов и умудрился
совершить 24 боевых вылета, причем 14 из них на штурмовике ИЛ-2 в качестве воздушного
стрелка.
Если учесть, что в начале войны соотношение нашей и гитлеровской авиации на Севере было
1:4, а Гитлер направил туда отборных асов, нетрудно понять, насколько это было опасно.
Наши журналисты летали на передний край, участвовали в бою, своими глазами наблюдали
героические действия летчиков. А потому писали правдиво, со знанием дела. Вот за это их и
ценили авиаторы.

9.

Когда Германия напала на Советский
Союз?
А как все хорошо начиналось! Мы с подружкой готовились к выпускным экзаменам в
Свердловском педагогическом институте. Первый экзамен был назначен на 23 июня 1941
года. Через пару недель мы должны были получить дипломы, и впереди — целая жизнь! Мы
мечтали о том, как получим назначение, как придем в класс и будем рассказывать
мальчишкам и девчонкам о Пушкине, Лермонтове, Толстом, Тургеневе. Я очень любила
Горького и мысленно не один раз возвращалась к Данко. Он представлялся мне
красноармейцем в буденовке с красной звездой, на коне, с горящим сердцем в поднятой
руке. А за ним — войска, конница, вся Красная Армия. Такая, как в песне: “Красная Армия всех
сильней”.
Тогда существовало мнение, что, если на нас нападет враг, мы разобьем его в считанные дни,
да еще на его территории. Поэтому речь В. М. Молотова в 12 часов 22 июня 1941 года и его
сообщение о нападении на нашу страну вызвали досаду и недоумение, но никак не
растерянность. И единственно что нас беспокоило — не успеем увидеть врага своими
глазами.
Забросив книжки, мы ринулись в военкомат. Но там проявили к нам холодное равнодушие. А
узнав, что завтра у нас к тому же выпускной экзамен, объявили:
— Идите домой, сдавайте экзамены. Авось, без вас справимся.
Так и получилось, что мы закончили институт, получили дипломы (мне выдали “серебряный”,
у меня была одна четверка) и поехали в Киророград Свердловской области. Мне дали 9 и 10
классы, где я вела русский язык и литературу.

10.

Какая работа трудная и
ответственная?
Родина в опасности... партия призывает... а он, генерал, восхищен тем, что милые девушки
добровольно вместе со всем народом стали на защиту свободы и независимости нашей
любимой Отчизны.
Самое замечательное было то, что мы и в самом деле готовы были отдать жизнь за Родину.
Клятва наша была искренней и твердой. Я и по сей день это чувствую. А тогда нам всем
хотелось даже плакать.
Девушек моих скоро забрали: кого в штаб машинисткой, кого секретарем в трибунал, кого в
связь, кого в прачечную. Я некоторое время оставалась одна. Потом меня назначили в ОРАБ,
особый рабочий батальон.
Итак, я в особом батальоне. Размещался он неподалеку, в нескольких километрах от станции
Будогощь. Место было живописное: лес, небольшое красивое озеро в зеленой ложбине.
Стоял июнь. Погода — только для влюбленных.
Меня направили в отделение связи на должность телефонистки. Если бы я не вкусила этой
профессии, никогда бы не подумала, насколько она трудная и ответственная. Перед тобой два
пульта, на каждом — по нескольку десятков ячеек-очков. Прикрывающие их металлические
пластинки, закрепленные на пружинках, со звоном открывались, и надо было мгновенно
соединить абонента с нужным номером. А открывалось одновременно по пять-шесть очков.
Требовательные, подчас грубые и во всех без исключения случаях властные голоса просили то
“первого”, то “пятого”, то “ромашку”.
Естественно, я путалась, соединяла невпопад, тут же выслушивала в свой адрес нелестные
эпитеты. Окончательно растерявшись, я заплакала. Причем напарница совершенно нахально
уходила к своему дружку, и я оставалась наедине со всеми мифическими “первыми” и
“пятыми”. И однажды, когда я перепутала очки и вместо “ромашки” соединила с генералом,
тот спокойно, но твердо сказал:
— Передайте своему командиру, чтобы заменил вас. Это не ваш участок работы. Пусть
поищет вам что-нибудь другое.

11.

Страшно ли было девушкам на
войне? Почему ,как вы думаете?
Но самое интересное начиналось в пути, где-нибудь среди валунов, когда глох мотор. Вот тут
мы с Лелей вспоминали всех святых сразу. А порой и на матерей жаловались: зачем родили
нас.
Особенно тяжко было, когда зажигание сбивалось. Нам бы крышку снять, отрегулировать. Да
где там. Моих знаний хватало только на то, чтобы баранку крутить да заводную рукоятку
вращать. И дай бог, если кто-то догонит из водителей. А если нет... Вот тогда мы с Лелей
начинали крутить ручку. Ляжешь, бывало, грудью на нее, давишь, а она возьми да сорвись.
Кувырнешься в снег, встанешь и опять ложишься на ручку. И так по очереди мучаем мотор,
пока не заведем.
Летом на наши машины еще и топливо загрузили. В любую минуту можно было попасть под
обстрел снайперов —“кукушек”. Финны так умели прятаться, что их днем с огнем не увидишь.
И если б они знали, что на наших машинах бензин и масло, они не стали бы охотиться за
нами. Шелкнули бы по фургону, где канистры установлены, и вспыхнули бы мы как свечки.
Но то ли я везучая была, то ли все-таки кое-чему научилась, но все обходилось. В 1942-м я
освоила еще одну профессию — радистки. Какое-то время работала на коммутаторе. Наша
землянка находилась на окраине каменистой высоты неподалеку от штаба. Камни, валуны,
мелкая растительность, местность неровная, а укрыться негде. И вот в тот момент, когда я
получила задание отнести срочную телеграмму в штаб, начался налет. Я как козочка побежала
по камням. А один “мессер” увидел меня и повернул машину. Пули защелкали вокруг,
осколки камней завизжали. Я залегла между камней, а он не успокаивается. Ему явно
хотелось убить меня. Я подумала: если лежать, он пристреляется и попадет. Уж лучше бежать.
Вскочила и понеслась. Обернулась в тот момент, когда он очередной заход делал. И мне
кажется, встретилась с ним взглядом. Глаза у него злые, издевающиеся.

12.

получи приз!
Выполнила Чайковская Н.Н. ,главный
библиотекарь городской библиотеки №9
http://www.proza.ru/2012/05/04/1379